57.

Каких еще невольнику забот?

Живу, твоим желаньям угождая,

А коли службы нет, то зря течет

Пустое время, устали не зная.

Не смею, не ропщу я на круги,

Что совершает часовая стрелка.

Все жду – вот-вот послышатся шаги,

Тоска слуги – подумаешь, безделка.

Не смею я и в мыслях вопрошать,

Где ты и с кем, кого ласкаешь взглядом,

Невольник я, удел мой ждать, гадать,

Как ты других счастливишь, тех, кто рядом.

       Был разум у любви, да вышел весь –

       Не видит зла, как ты ни  куролесь.

53.

Ты из каких субстанций сотворен?

Ведь каждому, мы знаем, тень дана

Одна, а у тебя их миллион,

Чужих теней, проникших времена.

Я опишу Адониса черты –

Подделка под тебя, напрасный вздор,

Елены лик? – но это снова ты,

И греческий тебе к лицу убор.

Речь о весне – и все вокруг цветет,

Об осени – скоту готовим корм:

Всё твои тени: красоты, щедрот,

В любой из всех благословенных форм.

      Но сердца верность выше красоты,

      Ты, как никто, в ней, и никто, как ты.

50.

Как мне в дороге дальней тяжело

Знать, что в итоге отдых и покой

Нашепчут мне, как много миль легло,

Как много миль меж мною и тобой.

Коняге лишний груз – моя тоска,

Он инстинктивно чует, чуть плетясь,

Что быстрота не тешит седока,

Поскольку с другом истончает связь.

К жестокой шпоре равнодушен он.

Хоть я со злости прибегаю к ней,

Ответом мне бывает только стон.

Бедняге больно, мне – еще больней.

       Стон стоном отзывается в груди:

       Скорбь впереди, а радость – позади.

46.

Глаза и сердце в схватке роковой,

Никак добычу им не разделить:

Глаза от сердца прячут образ твой,

Оно от глаз спешит его укрыть.

— Он здесь, во мне, в чуланчике живом,

Чью дверцу не пробьет глазной хрусталь.

— Нет-нет, - лишь в нашем зеркале двойном,

Что запечатлевает близь и даль.

Я мыслей ход, присяжных суд созвал,

Чтоб разрешить имущественный спор,

Из тяжущихся каждый слово брал,

И судьи огласили приговор:

       Глазам – черты прекрасные твои,

       А сердцу – сердце, полное любви.

43.

Зажмурясь, прозреваю, потому

Что мир дневной не стоит созерцанья,

А очи тьмы к тебе лишь одному

Стремят свои лучистые мерцанья.

И тень твоя светлит ночную тень,

Твой образ, тень, будь во плоти он явлен,

Затмил бы светом этот ясный день,

Так ярко он лишь тенью мне представлен!

Какое счастье выпало б глазам

Тебя увидеть среди дня живого,

Ведь ты и мертвой ночью, видишь сам,

Мне светишь среди морока слепого!

       Так, темные, проходят дни за днями,

       И только ночи светятся мечтами.

39.

Как мне достойным образом воспеть

Часть лучшую меня же самого?

Что толку самохвальством прогреметь,

Хваля в тебе себя лишь одного?

Что ж, если так, давай разъединим

И врозь отныне предадим судьбе

Две наших жизни, чтобы стал хвалим

Лишь ты, как и положено тебе.

Разлука – мука! Худшая из мук,

Когда б не мысль свободная одна,

Унылый мой не красила досуг,

Мысль, лишь одной любви посвящена,

       О том, что я разъят и потому

       Пою хвалу другому одному.

35.

Что толку ворошить вчерашний стыд:

У роз - шипы, в ручьях сребристых – ил,

Червь гадкий в сладком яблоке сидит,

Затменья искажают лик светил.

Грешат все люди, даже я, когда

Тебя стихами силюсь обелить,

Замять твой грех перед лицом суда

В моем лице, суча сравнений нить.

В одном лице истец, и адвокат,

Против себя я тяжбу завожу,

Веду войну, которой сам не рад,

Служу любви и ярости служу.

      Воришка мой, с тобой мы оба в доле,

      Теперь я твой подельник поневоле.

31.

 В твоей груди сонм сердцу дорогих

 Сердец, казалось, сгинувших давно;

 Там пир любви, там круг друзей былых,

 Всё, что во мне навек погребено.

 Как много непорочных честных слез,

 В залог любви невольно пролил я.

 На этот давний вклад процент нарос,

 Лихва любви, теперь она твоя!

 Ты ныне – усыпальница любви

 С дарами от возлюбленных теней,

 Их доли и права теперь твои,

 Твои и только – до скончанья дней. 

     Их образы сложились в облик твой,

     И ты за них за всех владеешь мной.

          27.

Усталость тянет рухнуть и уснуть,

Натруженные кости распрямить,

Но мысль уже пустилась в новый путь,

И путеводная ее уводит нить.

Мечта не устает меня манить

Тобой, к тебе; усердный пилигрим,

Я не смыкаю век и тщусь пронзить

Тьму, что знакома лишь слепцам одним.

Душа сквозь ночь незрячим зреньем зрит,

Являя тень твою – она, точь-в-точь

Как адамант, что в черноте висит,

Волшебно омолаживает ночь.

      Нет мне покоя: мельтешат в черед

      Жар грез ночных и груз дневных забот.

23.

Как на подмостках жалкий лицедей,

Кто тщится переплюнуть естество,

Кто, страх тая, неистовством страстей

Бессилит силу сердца своего,

Так я, страшась открыться, позабыл

Речей любви затверженный черед;

Мне чудится, что чудной страсти пыл

Своих же сил избытка не снесет.

О, дай же мне моих устами книг,

Дай вестникам немым звучащих уст

Поверх всего, что выразит язык,

Воззвать к любви, взыскуя встречных чувств.

     Читай любовь беззвучную саму,

     Очами внемли пылкому уму!

19.

Льву, Время, вырви когти; дай смолоть

Земле ее родных детей; спили

Клыки у тигра; Фениксову плоть

В его живой крови испепели!

Любую прихоть выведи на свет,

В какой угодно изойди гульбе;

Одно лишь преступленье, хуже нет,

Я запрещаю навсегда тебе:

О, не коснись зазубренным резцом

Возлюбленного чистого лица;

Пусть остается вечным образцом,

И выше пусть не будет образца.

      Попробуй, тронь! Я славно свил слова,

     В них молодость любви навек жива.

14.

Нет, не у звезд я вырвал приговор;

И пусть я с астрономией в ладу,

Но не затем, чтобы пророчить мор,

Сулить удачу, предвещать беду.

Нет, мне не вызнать в пять минут ничьей

Судьбы, ни пальцем ткнуть в источник бед,

Ни с государем не вести речей

О предзнаменованиях планет.

Лишь по сиянью неизменных звезд,

По блеску глаз твоих мой взгляд прочтет,

Что красота и правда прянут в рост,

Когда себя ты пустишь в оборот.

      А если нет – тебя унесший рок

      И правде с красотой укажет срок.

Продолжаем...

9.

Неуж, о вдовьих сетуя слезах,

Ты в одиночку век изгложешь свой?

Коль так, оплачет твой бездетный прах

Жизнь, как вдова, не бывшая женой.

Когда ж ты канешь, без следа, увы,

Жизнь убиваться будет тем сильней,

Что милый муж для мужниной вдовы

Запечатлен в глазах ее детей.

Гляди, как жизнь тратится, щедра,

Не преходя, но лишь перемещаясь,

А красота твоя, придет пора,

Сойдет, как цвет, не перешедший в завязь.

      В том нет любви ни к жизни, ни к живым,

      Кто так жесток к цветущим дням своим.

Продолжаю выкладывать эти переводы. Но сначала некоторая предыстория. Был некогда синий двухтомник Маршака с переводами из английской поэзии во втором томе, и там я много-много лет назад попытался прочитать эти сонеты, но они, в отличие от английских баллад, показались мне жуткой скукотищей. И начал я их переводить по чистой случайности. Как-то, опять же давным-давно, один приятель сказал: "А я тут несколько сонетов Шекспира перевел". И на мое замечание, что вот эту вот строчку, сейчас уже не помню какую, я бы перевел по-другому, ответил: "Ну и переводи, кто ж тебе мешает?"

1.

Мы жаждем приращения щедрот,
Для лучших роз – бессмертной красоты,
Но все, что расцветает, – отомрет,
Потомству завещав свои черты.
А ты своих питаешь пламя глаз,
Как топливом, субстанцией своей.
Лишь голод оставляя про запас,
Ты сам свой враг, нет недруга верней.
Ты нынче мира трепетный убор,
Глашатай весен, бьющих через край;
Но что внутри бутона? Приговор,
Твое банкротство, нежный скупердяй!
     Жаль дней твоих: не дай им зря упасть
     В твой алчный зев, как в земляную пасть.