Девятая книга «Метафизики» посвящена в основном действительности: Аристотель не берет онтологические понятия как что-то готовое, но всякий раз расчищает им место среди заблуждений и затруднений нашего языка, меняя слайд за слайдом и аспект за аспектом. Весьма трудно переводить эту книгу, потому что не сразу представляешь, какие заблуждения угнетали слушателей, но радуешься, когда понимаешь, каким счастьем становилось понимание происходящего. В этом переводе мы еще недостаточно смелы, но смелости наберемся при сведении всех книг, а перевести надо, потому что Первов и Розанов перевели только первые пять книг, а Лосев только 13 и 14 книгу. Остальные книги ждут смелых слушателей.

 

Мы сказали о первом существовании, к которому восходят все разряды существования – его мы и называем самим существованием. Ведь о чем бы мы ни говорили, мы вводим формулу существования: мы говорим «существующее количество» или «существующее качество», а не просто количество или качество, и т.д. В формулу любой вещи входит ее существование, как мы и говорили выше. Но говорят не только о существующем количестве и качестве, но и о возможном или сбывшемся существовании, о проявленном на деле существе. Поэтому разберемся, чем возможность отличается от события; а для этого нужно сначала узнать, что называется «возможностью» в собственном смысле слова, словно мы пропадем, если не решим этой задачи.

О затаенной возможности и проявлении на деле пока говорят в основном только, когда изучают движение. Мы скажем об этом; и когда мы разграничим разные проявления действительности, можно будет сказать и о том, как еще могут осуществляться возможности.

В другом месте мы уже разобрались, что слово «возможность» и понятие о возможном употребляется в самых разных значениях. Мы опустим все значения, совпадающие только по имени, как скажем «возможностью» называют взаимное подобие, когда в геометрии говорят о взаимно возможных или взаимно невозможных величинах.

В вещах одного вида возможности всегда стоят при начале существования этого вида, восходя к первичной возможности вещи превратиться в другую вещь или остаться другой. Затронутая этой возможностью, вещь и начинает быть уже не совсем собой.

Но также вещь, еще не проявив себя, недоступна худшему развитию событий, когда она будет испорчена или погибнет в ходе изменений. Разграничивая область возможного для вещи еще непроявленной, мы и уточняем формулу первичной непроявленности.

Сокрытость вещи может означать, что вещь еще ничего не сделала и ничему не подверглась, а может означать, что ничего не сделала и ничему не подверглась правильно (так чтобы мы могли это изучать): поэтому формулы вещей должны включать формулы первичной нераскрытости.

Очевидно, что и действовать и страдать – одна динамика. Ведь если вещи хватает сил, чтобы перенести страдание, то в отношениях другой вещи с ней, это сила действием причинить страдание. Но в этой одной динамике есть и различие. Ведь когда вещь страдает, она страдает не только потому, что есть исток страдания, но и потому что есть материя страдания, и они заражают друг друга страданием: жир воспламеняется, гнущееся ломается, и т.д. Равно и поэзия жизни всегда требует субстрата: чтобы что-то обжигало, оно должно воспламениться, и чтобы строить дом, нужен строитель. А если вещь сама себе природа, то она не причиняет себе страданий, а просто всегда остается собой.

Отсутствие сил и возможностей – это бессильная невозможность, хотя и направлена на то же, что и возможность. Это отсутствие будущих проявлений, в разных смыслах. Можно назвать и просто отказ что-то иметь, и привычку ничего не иметь, или полную нехватку, или обычную нехватку, или нехватку именно этого – полностью или частично. А в отдельных случаях мы говорим об отсутствии, когда привычное имущество отнято силой.

А так как в неодушевленных вещах кроется одно, а в одушевленных совсем другое, как и в самой душе и в самой формуле души, то ясно, что возможности даются или не от разума, или от разума. Все искусства и поэтические науки существуют и до проявления, но именно они позволяют превратить одну вещь в другую.

Внушенные разумом возможности могут привести к противоположным действиям, а возможности, в которых нет разума, проявляются только в каком-то одном действии. Тепло может только согревать, а врач может вылечить, а может не вылечить.

Дело в том, что разум – это всегда знание, и в нем формулируется как дело, так и исключение этого дела, хотя и не одинаково, и при двух возможностях знание склоняется к наличию дела. Так что хотя знание охватывает необходимо и присутствие, и отсутствие дела, первое оно берет как само собой разумеющееся, а второе не как само собой разумеющееся. Первое формулируется как оно есть, а второе – по какому-то признаку, так как доказывает от противного, отказывая формулам и отрицая понятия. Ведь отсутствие само существует от противного, и для понимания нужно уметь отвергнуть противоположное.

И так как противоположные начала не сойдутся и не примирятся в одной вещи, а знание – это возможность формулировать мысли, а душа – источник любых изменений, то знающий человек может примирить и противоположные вещи, меняя одну на другую. Тогда как здоровая пища не даст ничего кроме здоровья, а теплая печь ничего кроме тепла.

Ведь формула вмещает противоположности, хотя не поровну, а в душе и начинается движение этих понятий, так что они могут, соотносясь с одной мыслью, при этом отталкиваться друг от друга. Если в неразумных вещах такого взаимодействия противоположностей не бывает, то в разумных вещах оно бывает сплошь и рядом. Противоположности вместе окружены истоком разума. Очевидно, что даже самая благая возможность всегда влечет за собой просто возможность действовать и претерпевать, а бывает наоборот далеко не всегда. Кто хорошо сочиняет, тот сочинитель, но просто сочинитель не обязательно хороший сочинитель.

Некоторые, например, мегарские философы, признают только действительную возможность. Что не проявилось на деле – то для них невозможно. Пока ты дом не построил, ты не строитель, а строитель только потому, что построил дом. И так они рассуждают и о других вещах. Несложно заметить, сколько из этого вываливается нелепостей. Ведь тогда строитель не будет строителем, когда он не строит дом, и тогда он никогда и не построит дом, раз он не строитель. Так же и в других искусствах.

А если невозможно овладеть искусством без обучения и тренировок, и невозможно перестать владеть искусством кроме как из-за особого лишения – забывания, тяжелого испытания или хода времени, но не из-за гибели самого хозяйства этого искусства, которое сохраняется всегда – то как получается, что человек, перестав строить дом, уже не обладает искусством строителя, а начав строить дом, сразу его приобретает?

То же самое можно сказать о неодушевленных вещах. Ничего не станет холодным или теплым или сладким или вообще чувственным, пока мы это не почувствуем. Они тогда должны объявить себя последователями Протагора. Но не бывает чувственного восприятия без того, чтобы мы это прочувствовали, и тем самым чувство пришло в действие. Слепым мы называем того, кто не видит, и получается, что при таких событиях мы будем много раз на дню слепыми, раз многого не видим, и много раз глухими, раз многого не слышим.

Если то, что не динамично, то обессилело, то не бывшее, согласно этим философам, уже никогда и не будет. Если же они скажут, что этого не «может» быть, потому что это уже есть или наверняка будет, то они лгут, потому что понимают значение выражения «не может быть» в искаженном смысле «не может, а действительно существует», в такой формулировке отвергая любое изменение и любое возникновение.

Тогда то, что всегда стоит, то и останется стоять, а что сидит, останется сидеть, и никогда не встанет с сидячего места: в чем нет динамики вставания, то будет объявлено не умеющим вставать. Но раз такое рассуждение неприемлемо, то очевидно, что возможность отличается от проявления на деле (а те формулы, которые пытаются отождествить непроявленное и проявленное, уничтожают самое важное).

Так что наша мысль легко переносится к тому, что умение быть еще не бытие, и бытие могло бы и не сбыться. То же можно сказать о прочих разрядах существования: можно уметь ходить, но не пойти, а можно пойти, хотя и не думал пойти.

Мы умеем видеть способность действовать: ведь когда она проявлена на деле, нам понятно, что она была. Если кто-то может сесть и решает сесть, то если мы видим, что он сел, значит, он явно умеет сидеть. То же самое можно сказать, если вещь перемещают или она сама перемещается, если ее ставят или она сама становится на место, если вещь есть или ее произвели, или ее нет и ее не произвели.

Выражение «на деле», которым описывают «вполне сбывшееся», изначально относилось к изменениям: мы прежде всего угадываем изменение как то, что происходит на деле. Поэтому если чего-то нет, то и не говорят о его изменчивости, но вспоминают другие разряды: «об этом можно думать», «этого можно желать». Никто не скажет, что то, чего нет, вдруг переменилось. Иначе бы оказалось осуществленным на деле то, чего на деле нет. Конечно, чего-то пока нет, потому что оно не проявилось; но его нет, раз оно не сбылось на деле.

Если мы последовательно раскрыли, что такое возможность, то стало понятно, что неправильно говорить «это может быть, но этого никогда не будет», потому что иначе что мы будем называть «невозможным»? Скажем, кто-нибудь скажет, что возможна квадратура круга, но никогда она не будет осуществлена – не подумав, что это значит «невозможна» квадратура круга.

Он думает, что что-то может навсегда остаться непроявленным. Но из сказанного выше приходится невольно признать, что можно предполагать, что чего-то нет, но это будет. Но квадратура круга невозможна, ее нельзя осуществить. Если что-то невозможно, это не значит, что это ложно. Например, я вам скажу, что вы сейчас стоите. Это ложно, но вы можете встать со своих мест.

Но также очевидно, что если из «А есть» следует «Б есть», то и из «А может быть» следует «Б может быть».

Если возможность перестает быть необходимой, то становится возможным несуществование этой вещи. Допустим, А возможно. Если мы постулируем возможность А, то ничего не будет невозможного в том, чтобы А сбылось в действительности. Тогда и Б становится не только возможным, но и действительным. Но вот Б перестало быть возможным. Допустим, Б невозможно. Если Б стало невозможно, то неизбежно невозможно и А. Когда Б невозможно, то и А невозможно. Если А станет возможным, то и Б окажется возможным, и если окажется, что А есть, то будет и Б.

Если так обстоят дела А и Б, но окажется, что А возможно, а Б – нет, то тогда отношение А и Б не такие, как мы постулировали. Итак, если А возможно, то возможность Б необходима, и Б получает возможность быть, если А обладает такой возможностью. Это значит, что если А получило возможность существовать, то неизбежно будет существовать и Б.

Наши возможности либо рождаются вместе с нами, как чувства, либо входят в привычку, как дудение в дуду, либо даются обучением, как любые искусства. Те возможности, которые одобряют привычка и ум, требуют действительных усилий, а если эти возможности просто положены как есть, то можно обойтись и без усилий. Любой замысел если проявляется, то в определенной вещи, в определенное время и в определенном месте. Сама его определенность требует необходимых параметров. Одни замыслы ведут себя разумно, и потому и устроены они строго разумно. А если замысел не знаком с разумом, то тогда и устроен он как есть.

Разумные движения мы находим только в одушевленных существах, а не разумные – и в одушевленных существах, и в вещах. Неразумные способности всегда оказываются к месту: когда творческое желание прикасается к своему материалу, то проявляются сразу и творческая способность, и способность материала претерпевать.

Но разумный замысел вовсе не обязана сопровождаться отзывчивостью материала. Ведь способность, не узнавшая разума, поэтична только в чем-то одном, а наша разумная способность может проявляться в противоположных вещах, так что если бы ее проявление было вынужденным, она бы сразу бы делала два противоположных дела, что невозможно.

Поэтому над разумными проявлениями должно господствовать что-то еще: это мы называем охотой или решимостью. Разумное существо всегда к чему-то стремится как очень важному, и создает то, что получает возможность создавать, и сразу хватается за материал.

Поэтому разумная способность тогда проявляется с необходимостью, когда она охотно хочет проявиться и умеет действовать как надо. Такая способность требует материала и должного настроя; а если этого нет, то ничего у нее не получится. Можно прибавить к определению, что не должно быть никакой внешней помехи, но это говорить не обязательно: мы же уже сказали, что замысел поэтически проявляется только когда есть должный настрой, а для настроя нужно, чтобы не было внешних помех; поэтому мы и не стали включать внешние помехи в определение. Итак, никто не может одновременно творить два противоположных действия, даже если он желает, даже если он вожделеет их вершить. Ведь в самом замысле нет такого настроя, чтобы делать противоположные вещи: потому что когда ты творишь, ты творишь сейчас именно это, а не что-либо другое.

Сказав, как замыслы меняют мир, мы должны разобраться с проявлениями их на деле. Проявление на деле – что это за вещь и что это за качество? Как мы выяснили, разобравшись, про непроявленную возможность, что это не только свойство менять вещи или свойство меняться под действием вещей, непосредственно или при каких-то ухищрениях, но и разумное свойство, так же мы разберемся и с действительностью.

Действительность – это осуществление дела, которое уже не хочет оставаться в своей затаенности. Так мы можем говорить, что Гермес уже заключен в бревне или что луч уже заключен в линии, нужно только вычесть часть, чтобы получить действительность Гермеса и луча. Знающий человек, пока он не теоретизирует, только способен к теории: но теорию надо проявить на деле.

Переход от возможности к действительности всякий раз понимается индуктивно. Не нужно изобретать всеобщего определения, но всегда просто подмечать соответствие: как строительство относится к строению, как спящий относится к бодрствующему, как закрытые глаза к открытым зрячим глазам, как материя к найденному в материи, как грубость относится к отделке. Мы видим различие, что первое пока таится, а второе проявлено на деле.

Но не всё, что мы видим в деле, одинаково находится в деле, но всегда в соотношении с другими делами: одно дело проявиться как движение, расставшись со своей темнотой, среди других движений, а другое дело обрести существование, вынырнув из материи, среди других существований.

Когда мы употребляем понятия «бескрайняя сущность», «пустая сущность» и т.д., то можно говорить об этом как о непроявленном и как о проявленном, но не в том смысле, в каком мы говорим о зрячих, ходящих и на виду у всех пребывающих. В последнем случае мы с полным правом можем говорить и о возможном, и о проявившемся на деле: что видимо, то мы и видим; потому что возможность это увидеть проявилась на деле. Но бескрайнее существование всегда возможно, а действительность обретает не как отдельная вещь, но как предмет знания. Конечно, бескрайне сущее можно сколь угодно долго делить, и потому оно сколь угодно будет долго проявляться, но отдельной вещью от этого не станет.

Действия, доходящие до своего предела, не могут быть целью, но могут только указывать на цель. Так, худеть можно только до тех пор, пока худеется: похудение – это изменение, но не какое-то совершенное свершение, потому что оно не есть цель, но цель определяет, каким будет такое действие.

Кто видит, тот уже видит, кто понимает, тот уже понял, кто думает, тот уже подумал. Но нельзя сказать, что кто учится, тот уже выучился, или что кто выздоравливает, уже здоров. Но кто рад в жизни, тот уже рад, и кому выпала удача, тот оказался удачлив. В других случаях дело идет к концу: человек уже долго худеет или уже долго живет. Такие случаи будем называть движениями, в отличие от явлений действительности.

Всякое движение само по себе не заканчивается, будь то худение, учеба, ходьба или сооружение дома. Эти движения еще могут продолжаться. Нельзя сказать про идущего человека, что он уже прошел путь, или глядя на строящего дом, что он уже построил дом, или про рождающегося, что родился, или взглянув на движение, что движение уже состоялось. Но вот взглянувший уже увидел, и понявший уже понял. Поэтому взгляд и понимание – это действительности, а то, о чём сказал прежде – это движения. Что вещь всегда действительна в своем качестве, становится очевидно из приведенных и других примеров.

Нужно определиться, когда вещь возможна, а когда нет: ведь не всегда она возможна. Например, можно ли сказать, что земля может стать человеком? Может стать, если она стала спермой, а может даже и потом. Так и вылечить можно не все и не по счастливой случайности, но лишь то можно вылечить, что может стать здоровым.

Некоторые вещи выходят из потаенности в действительность благодаря работе мысли. Их можно определить как возникающие по чьему-то решению, в случае, если не встретилось ни одной помехи извне. Так, скажем, выздороветь можно, если выздоровлению не создаёт помех сам выздоравливающий. Точно так же материя может стать домом, если материя годится и проект годится, и если при постройке не будут что-то самовольно привносить, урезать или менять. Так со всеми вещами, исток возникновения которых вне их самих.

А если вещь в себе хранит собственный исток, то она сама по себе еще даже не вещь в возможности, независимо от помех. Так, сперма – это еще не человек даже в возможности, ей нужно упасть в другое тело и преобразиться, чтобы стать тенью будущего человека. Как только такая вещь оказывается способна проявиться на деле, она уже стала собой в возможности. Но сперма нуждается в другом начале, как руда еще не статуя даже в возможности – чтобы она стала даже статуей в возможности, ее надо переплавить в медь.

Мы привычно говорим про вещи не что они сделаны быть такими-то вещами, но что они сделаны из такого-то материала. Мы не говорим «дерево в виде ящика», но «деревянный ящик», не говорим «земля в виде дерева», но «дерево, растущее на земле». И земля тоже из чего-то сделана, в свою очередь. Тогда по отношению к действительному возможным будет только ближайшее по очереди. Мы не можем говорить, что «ящик из земли» из-за того, что ящик из дерева, а дерево из земли. Ящик деревянный: дерево есть возможность ящика именно как материал ящика: из любого дерева можно сделать ящик, но этот ящик был сделан именно из этого дерева. Если же что-то было еще раньше, то оно не прилагается к этой вещи, а считается первичной материей.

Так, допустим, земля из воздуха, и воздух – не огонь, а из огня. Тогда огонь будет первичной материей, а не какой-то из существующих вещей. Ведь субъект можно признать как то, что с чем-то сравнивается, при выяснении, вещь это или не вещь. Например, субъект пережитого – человек, как совокупность души и тела. Пережитое – это музыкальность или белизна человека. Когда в человеке появляется музыкальность, мы называем его не музыкальностью, а музыкальным. Когда в человеке появляется белизна, мы называем его не белизной, а белым. Мы не назовем человека ходьбой или перемещением, но идущим и куда-то приходящим, как мы говорили о сделанном из материала.

Если мы смотрим на вещь, то мы в конце концов приходим к существованию. А если мы смотрим не на вещь, а только на вид или разряд вещи, то в конце концов приходим к материи и ее существованию. Поэтому правильно называть вещи, сделанные из материи, и по материи и по пережитому, а иначе материя и пережитое застынут в неопределенности. Итак, мы разобрались, когда можно говорить о непроявленности, а когда нет.

Итак, мы разобрались, в каких смыслах говорится о возможности и о действительности. Теперь можно сказать о том, что действительность предшествует возможности. Она предшествует не только определенной возможности превратиться из одного в другое, но и вообще всякой возможности меняться или оставаться на месте. Ведь и природа сама по себе, хотя она постоянно меняется, ее род предшествует ее возможности меняться: ведь меняется она не в вещах, но всегда сама по себе.

Итак, действительность предшествует любому другому существованию вещи и по смыслу, и по осуществлению. Во времени она может предшествовать, а может и не предшествовать.

Что она по смыслу раньше, очевидно. Любая возможность потому и возможность, что может стать действительностью, догнать действительность. Строительство как действительность оказывается способностью строить, зрение – способностью видеть, а зримое – способным быть увиденным. Тот же смысл и в других вещах, поэтому смысл предшествует знанию, и знание знанию.

А по времени действительность тоже раньше возможности: действует прежде всего в вещи то, что совпадает с ней по виду, а не по числу. Например, человек и хлеб и зрение заявили о себе в действительности раньше, чем материя, зерно и зрительная способность, потому что они уже были в возможности человеком, хлебом и зрением даже еще не проявившись в действительности. Но прежде них по времени в действительности было то, из чего они возникли. Всегда из сокрытого возникает проявленное, человек делается действительным человеком, музыкальный человек действительно музыкальным человеком и т.д. Всегда что-то послужило началом движения, но это начало движения уже было действительным, а не возможным! В словах о существовании мы говорили, что всё возникающее возникает из чего-то или под действием чего-то, только бы вид был тот же самый. Поэтому мы признали, что нельзя быть строителем, ничего не строя, или скрипачом, никогда не играя на скрипке. Кто учится на скрипке, учится в ходе игры; мы всё изучаем на деле. Отсюда софистическая уловка: как это человек, не умея играть на скрипке, уже играет на скрипке. Конечно, пока мы учимся, мы еще не умеем делать того, чему учимся. Но так как любое возникновение уже возникло, любое движение уже пришло в движение (как мы уже рассуждали о движении), то и кто учится, тот уже поневоле хоть что-то знает. Тем самым мы ясно видим, что действительность и так тоже предшествует возможности по бытию и по времени.

Но и в самом существовании действительность раньше возможности. Во-первых, что позже достигает завершенного бытия, то прежде бытия по виду и существованию. Скажем, взрослый порождает ребенка, человек производит сперму, производящее имеет уже вид, а производимое – нет. Во-вторых, всё в бытии с самого начала течет к какой-то цели. Исток вещей – то, ради чего вещи существуют, а цель – ради чего вещи утверждают себя в бытии.

Цель всегда действительна, и всякая возможность оказывается в распоряжении ради самой цели. Живые видят не чтобы обладать зрением, но обладают зрением, чтобы видеть. И строительство нужно, чтобы строить, и теория, чтобы созерцать. Никто не созерцает, чтобы развивать способности к созерцанию, разве что когда учится решать задачи. Но и когда решают задачи, то задачами все и ограничивается, не выходя к созерцанию.

Материя таится, пока не приобретет вид. Когда она начинает проявлятсься на деле, у нее уже есть форма. Так же и в других вещах, включая те, для которых цель – двигаться. Как учителя, показывая, что ученики умеют на деле, доказывают, что достигли цели, так и природа. А иначе знание было бы как Павсониев Гермес, не поймешь, что готово, а что нет. Цель требует усилий, а усилия проявляются на деле, и само слово «действительность» происходит от слова «дело», которое непременно должно сбыться и осуществиться.

Для некоторых вещей их конечное состояние – нахождение в употреблении. Скажем, зрение используется, чтобы видеть, и больше низачем оно не нужно. Для некоторых вещей конечное состояние – производство чего-то еще: строительство не может только совершенствоваться как строительство, мы еще ждем от него построенных домов. В первом случае вещи сами ставят себе цель, во втором проявляют свои способности ради поставленной перед ними цели. Строительство возможно, когда можно построить, и осуществление строительства – в домах. Итак, где производится новая вещь, а не употребляется старая, там действительностью производства становится сама новая вещь. Строительство мы видим в постройках, ткачесвто в одежде и т.д., вообще изменение тогда проявлено в измененном. А где нет никакого нового изделия кроме самой действительности вещи, там вещь проявляет саму себя. Зрение позволяет видеть видящему, созерцание – созерцать созерцающему, жизнь – жить душе и быть счастливой, так как счастье – качество жизни. Итак, мы выяснили, что существование и вид имеют смысл только на деле.

Из этих сопоставлений стало очевидно, что действительность предшествует возможности в самом своем существовании. Как мы говорили, также одна действительность предшествует и по времени другой действительности, пока мы не дойдем до первичного вечного движения.

Но действительность первее и в собственном смысле слова. Вечные вещи в самом существовании предшествуют тленным вещам, и в вечности всё раскрыто и проявлено.

Довод такой: всякая возможность есть и возможность противоположнго. Чего быть не может, того и не будет, но что быть может, не обязательно сбудется. Итак, что может существовать, может осуществиться, а может и не осуществиться: одно и то же и может сбыться, и может не сбыться. Но что может не сбыться, то может так и остаться не сбывшимся, а что может не сбыться, то и тленно. Или тленно во всем, или только в том, в чем оно может не быть: оно может никогда не оказаться в таком-то месте, или не дойти до такого-то количества, или не приобрести такого качества. А «во всём» значит вообще не осуществиться. Итак, что неизменно во всем, то уже проявилось, хотя в чем-то оно может оставаться непроявленным, скажем, не показать какого-то качества или не занять какого-то места. Тогда всё вечное уже действительно. Также и то, что неизбежно существует, уже существует – оно же и первично: если бы его не было, ничего бы не было.

Также уже существует вечное движение, как только оно есть, оно уже действительно. Если что-то движется (изменяется) вечно, то оно в этом движении всецело проявлено, разве что может быть еще неизвестно, откуда это движение и куда – такое движение само себе подбирает материю. Поэтому солнце, звезды и весь небосвод всегда даны в действительности, и можно не бояться, что они остановятся, как боятся в разных «О природе». В небесных телах не накапливается усталость. В отличие от тленных вещей, они не допускают противоположости их действиям. Поэтому их движение не обременено никакими последствиями движения, как в материальных существованиях, не до конца осуществленных. Нетленному подражает то, что постоянно переходит из одного состояния в другое, как земля и огонь. Всё это постоянно действует в действительности: они сами движутся и в себе хранят движение. А все прочие способности по определению подразумевают противоречие. Что может двигаться так, может двигаться и иначе, что относится и к движению мысли. А вещи, не умеющие мыслить, равно допускают обе противоположности, потому что им всё равно, как они себя проявят.

Поэтому если бы были такого качества природные вещи или такогокачества существования, которые некоторые формулируют словом «идеи», то они были бы более знающими, чем сама наука, и более подвижными, чем само движение. Они были бы самой действительностью, в сравнении с которой вещи остались бы возможностями. Итак, мы выяснили, что действительность предшествует и возможности и всякому началу перехода одного в другое.

А что действительность лучше и благороднее даже самой весомой возможности, ясно видно из следующего. Одна и та же вещь способна на противоположности: всё, что способно быть здоровым, то способно быть и больным, и наоборот. Одна и та же способность: быть здоровым и изнемогать от болезни, лежать в покое и находиться в движении, строить и сносить, быть возводимым и падать. Способность к противоположному всегда налицо, но сами противоположности не могут быть одновременно, и их осуществления не могут быть одновременны: нельзя одновременно быть здоровым и лежать больным. Поэтому нельзя не признать, что благо – это только одна из двух противоположностей, а возможность блага – возможность одной из двух противоположностей или вообще их невозможность, если уже есть действительность, которая лучше любых возможностей. А в злых делах невольно цель и действительность хуже начальной непроявленности. Ведь пока способности не проявились, есть не только приведшая ко злу способность, но и ей противоположная. Из этого очевидно, что зло не существует вне вещей: ведь в природе зло всегда хуже возможности зла. Поэтому в исконных и вечных вещах нет никакого зла, погрешности или порчи, потому что и любая порча – тоже зло. В чертежах мы результат получаем на деле: чтобы получить результат, надо провести дополнительные линии. Если бы весь чертеж был уже расчерчен, всё было бы сразу понятно, но нам еще нужно показывать и доказывать.

Почему сумма углов треугольника равна двум прямым углам? Потому что эти же углы, сведенные в одну точку, образуют два прямых угла. Если провести параллельную линию одной из сторон, то посмотрев на чертеж, мы сразу всё поймем.

Почему всякий угол, вписанный в полукруг, прямой? Потому что если провести перпендикуляр к диаметру и посчитать сумму углов в получившихся двух треугольниках, то и получится, что сумма двух углов образует прямой угол, и значит, как поймет всякий, кто решил предыдущую задачу, угол на окружности будет прямым. Итак, стало ясно, что потенциальное существование заявляет о себе, когда проявится. Дело в том, что и наше мышление тоже может быть только на деле. И на деле оно обретает возможности, и познать можно, только действуя таким образом. Хотя если перечислять все действия, то производство их раньше, чем появление. О существующем и не существующем мы говорим и по таблице разрядов, и по проявленности и непроявленности, включая противоположности, и в собственном смысле – по истинности или ложности, устанавливаемой в вещах при сопоставлении и различении. Истину говорит тот, кто различает различное и сопоставляет сопоставимое, а лжет тот, кто иначе поступает с вещами. Когда утверждение «это есть» или «этого нет» правда, а когда – ложь? Нужно поразмышлять над устройством самой нашей речи. Не потому ты белый, что мы правдиво думаем, что ты белый, но потому что ты белый, мы правдиво говорим об этом. Одни вещи всегда сопоставимы и их нельзя размежевать, а другие вещи всегда различны и их нельзя свести вместе, а третьи вещи могут быть и сопоставлены, и различены. Тогда «бытие» – это сопоставление, сводящее разные вещи в одно, а «небытие» чем-то – это не сводимость к этому, а распад на разные вещи. А если вещи бывают и сопоставимы и различны, то о них одно и то же мнение или формула могут оказаться и правдой, и ложью. Тогда равно возможно и сказать правду, и сказать ложь. Но обо всех остальных вещах высказывание либо всегда истинное, либо всегда ложное, а не порой истинное и порой ложное.

Но как можно говорить истину или ложь о тех вещах, которые ни с чем не связаны. Здесь нечего сопоставлять и нечего разделять, чтобы можно было из утверждений «дерево белое» или «диаметр несоизмерим с окружностью» выводить истинность или ложность такого связывания. А здесь истина или ложь налицо как-то иначе. Но и само понятие бытия здесь будет другое. Установить истину или ложь это здесь пощупать и заявить, что истинно то-то. Не просто заявить, а заявить истину. Если мы не можем пощупать такую вещь, то мы ее не знаем. А заблуждаться в том, что это за вещь, мы не можем, разве что мы неправильно поймем ее свойства: вообще если существование вещи не делится на части, о ней мы не ошибемся. Ведь такие вещи всегда в действительности и никогда в возможности, иначе бы они возникали и прекращались; но что обретает свое существование в самом себе, то не возникает и не гибнет, иначе бы оно нуждалось в источнике возникновения. Если бытие есть «что-то» и «на деле», о нем нельзя ошибиться: можно только мыслить его или не мыслить его. О нем только спрашивают, что это такое, а о наличии таких-то качеств не спрашивают.

А если говорить о бытии как об истине и о небытии как о лжи, то иногда сопоставимое с вещью всегда истинно, а несопоставимое всегда ложно. А иногда вещь существует только так, а иначе она не существует. Истина тогда в том, чтобы мыслить, как именно вещь существует. Тут лжи не будет, и не будет заблуждение, а только незнание, причем не слепое. Слепое незнание было бы у того, кто бы вообще никак не умел бы соображать.

И о неизменных вещах нельзя заблуждаться об их времени, раз они не меняются. Раз мы признаем, что треугольник не становится чем-то другим, мы не можем думать, что иногда сумма его углов равна двум прямым углам, а иногда нет. Мы же не хотим, чтобы треугольник переставал быть треугольником. Но можно предположить, что в группе неизменных вещей одна подгруппа бывает такой, а другая – другой: например, числа бывают простыми и составными, но четные числа никогда не бывают простыми. А если такая вещь существует только в единственном числе, то тем более нельзя о ней думать, что она может быть такой, а может быть такой, но только полностью сказать о ней правду или полностью ошибиться.