(172а) Кажется, я уже даже обдумал то, чего вы еще только собираетесь спросить. Намедни иду я из Фалер в центр, и какой-то знакомый увидал меня из-за спины и окликнул, на ходу придумав прозвище: 

—  Фалерец, который еще и Аполлодор, подождать не хочешь? 

Отчего бы не подождать, я вот уже остановился. 

—  Аполлодор, ты-то мне и нужен, я весь обыскался тебя, чтобы порасспросить, как там когда у Агафона все набились (172б), Сократ, Алкивиад, и другие, кто решили выпить вместе наздоровье, и они там сочлись речами об Эросе. Мне еще Феникс, который сын Филиппа, рассказывал что-то слышал; но он сказал, что ты всё знаешь. Он сам ничего не мог договорить как надо. Потому твоя правда, выдавай заявки твоего приятеля. 

Но сперва давай, скажи, был ты сам на этом сборище? Или не был? 

А я ему:

Так со всех сторон получается, что рассказчик (172с) этот вообще рассказывать не умеет, если думаешь, что встреча была на нашей памяти, чтобы я на ней отметился. 

—  Думаю, а что?

—  С чего бы, Главкон? Ты не знаешь, что Агафон здесь уже много лет как не живет? А с тех пор, как меня тренирует Сократ, и я заставил себя каждый день смотреть и запоминать, что он говорит и скажет, трех лет еще не прошло. (173а)

Прежде я делал что ни попадя и думал, что на что-то набрел, хотя только из сил выбился, прямо как ты сейчас, если думаешь, что какое угодно занятие лучше философии. 

—  Не издевайся, а скажи-ка мне, когда была эта встреча. 

—  Мы были тогда еще детьми, когда Агафон получил приз за первую трагедию, а назавтра он стал приносить жертву за победу вместе со всеми хористами. 

—  Да уж, давненько это было. А кто тебе всё рассказал? Правда, сам Сократ? (173б)

—  Да что ты, боже правый, тот же, что и Фениксу, Аристодем Кидафинейский, этот мелкий, у которого даже на обувь не хватает. Он участвовал, потому что мало кто тогда был так влюблен в Сократа. 

Да, кстати, Сократа я тоже кое о чем спросил, о чем у того слышал, и он подписался под словами того. 

—  Так давай, расскажи мне. Пока идем до центра, чем еще заняться? —  поговорить да послушать. 

Так мы шли, перекидываясь словами, (173с) и поэтому, как я сейчас в начале сказал, я вполне уже всё обдумал. Будь готов вам рассказать —  всегда готов. 

Мне только дай самому сочинить или у других подхватить речи по философии, а уж если зачту их за пользу себе, то рад как никто в природе. А вот когда слышу разговоры всяких ваших торговцев да менял, я только ерзаю на месте, и зарыдать готов: думаете, что что-то придумали (173д), но никогда ничего не придумаете. Может, меня считаете обделенным, и пускай даже в корень зрите, но вот я про вас ничего не считаю, а просто знаю. 

—  Аполлодор, ты неисправим. Ты всегда на себя наговариваешь, а уж на других. Ты сплеча всем отказываешь в счастье, и себе первому, всем, кроме Сократа. Откуда тебя именуют уродом, не знаю и знать не хочу. Но говоришь ты вечно одно и то же: на себя и на других взъелся, а Сократ у тебя всегда хороший. 

— (173е) Дружок, но именно так я думаю о себе и о всех вас, и то, что думаю, меня бесит и выводит из себя. 

—  Давай сейчас не будем еще из-за этого ссориться. Я тебя уже попросил об одном настоящем деле, пересказать, кто там что заявил. 

—  Ну вот как-то они так говорили все. Лучше (174а) просто начну сначала, как он пересказывал, так и я перескажу, попытка — не пытка.