Средь многого прочего думала о том, что, хотя мотаться по иным – так называемым «чужим», тебе к проживанию не назначенным – городам и странам – несомненная суета и саморастрачивание (а самособирание всё-таки на [обжитом] месте и в тишине, когда от внутреннего ничто не отвлекает; а самособирание – практика себя с более высоким, по моему чувству, статусом), - более всего не хватает – нет, даже не этих самых иных мест, но дальних-дальних дорог, больших – до самоценности – промежутков, в которых так хорошо и протяжно существуется, как даже за собственным письменным столом не всегда (на котором всегда какая-то работа, то есть нечто дисциплинирующее и вводящее в рамки).

Они, дальние дороги, конечно – опыт чистого существования (можно, конечно, исхитриться в них работать, некоторые хорошо исхитряются, но стоит сопротивляться этому соблазну, грешно лишать себя такого незаменимого опыта).

И думала ещё, почти без всяких внешних к тому стимулов, о том, что Италия – в некотором смысле родина (пусть одна из родин) всей ныне действующей европейской культуры, - тем более важная, что лишённая этнических, кровных (= сужающих, следственно – ослепляющих? – как мне всю жизнь думалось) привязок к большинству из нас. И потому уже туда стоит ездить и смотреть на неё, на формы, принимаемые в ней бытием, - многократно, не смущаясь повторениями, - это – как раз то, что нуждается в повторениях как в правильном режиме проживания. Это - не только и не столько познание и расширение кругозора (вещи экстенсивные, - во всём экстенсивном, даже в таком прекрасном, есть нечто суетное), сколько возвращение к корням, уточнение в себе собственных основ и источников. Прояснение, протирание, шлифовка в себе линз, через которые смотрят на вечное.