К 115-летию со дня рождения «уральского самородка» Евгения Пермяка. Также к 35-летию со дня его смерти. Пару слов о дорогом земеле.

 

Как солнце в драгоценной грани,

В Урале Русь отражена.

Л. Татьяничева

 

Начнём с интересного стилистического замечания. Некая эмоциональная ретировка на тему литературного мастерства.

Как и в эпоху николаевской реакции (одноимённые трагедии «Борис Годунов» Пушкина, Жуковского; «Князь Курбский» Фёдорова; «Скопин-Шуйский» Кукольника; «Басманов» Розена; монархическая «Марфа Посадница» Погодина; чуть ранее — «Ермак» Хомякова) — так в сталинский предвоенный, далее военный период литература обращала пристальный взгляд в глубокое, и не очень, прошлое. (Сергеев-Ценский о Севастопольских битвах середины XIX в., Тренёв о Кутузове, А. Толстой о Петре I.) Находя в исторических далях, пертурбациях и деталях то, что в полную силу раскрывало характер народа, борющегося за национальную независимость.

Типологически увиливая, избегая тернистых коллизий современности, — кои, не секрет, смерти были подобны.

В русле этих традиций эпической романистики честно и преданно, не сворачивая в «идеологический шовинизм» Твардовского, Фадеева, их антипода Михалкова, шёл по стезе искусства герой нашего повествования — вятский, уральский мой земляк: — журналист, писатель и драматург Евгений Андреевич Пермяк.

Е. Пермяк, например, указывает, что история об атамане Ермаке («Ермаковы лебеди») недаром возникла у него в памяти. Година битв, навязанная в 1941-м врагами СССР, тому порука.

Посему это сказ не столько о славном прошлом Урала. Сколько об Урале огненных дней войны с фашизмом. Сказ о могутном Батюшке-Урале — колоссальной кузнице воюющей страны.

Стилистической ошибкой, если это можно так назвать с высоты времён, недочётом не по своей воле — была некоторая идеализация характера и деятельности Ивана Грозного.

Идеализация, присущая драматургии той поры, не раз обращавшейся в суровые будни Отечественной войны (и до, и после) к созданию образа «доброго царя» Иоанна. Да и вообще к образу «добрых царей».

Каков, скажем, «сталинский лауреат» толстовский Пётр I. Или Пётр Великий Петрова-Бирюка. Нещадно и «по заслугам» руганного цензурой за нехватку в его эпосах революционного духа. После чего Бирюк, не смея ослушаться вождя, — искусство важней! — выводит «святую» ипостась согбенного народа на первый план. Чуть «сдвинув» Петра I в сторону чисто человеческую, обыденную. (Во 2-й редакции «Кондрата Булавина», 1951.)

Также и Е. Пермяк, будучи ярким проницательным, к тому же национальным, почвенническим автором, дабы не провоцировать гнев «всевышних» сил, нашёл верное место «собирателю Руси» в композиционной структуре «Ермака».

Фигура Грозного резонно, «мягко» отодвинута (подобно Пётру I у вышеупомянутого Бирюка) на задний план, эпизодична. На авансцену же выставлен сын уральского холопа, замученный боярами (что стилистически оправдано и цензурно дозволено, — как аллюзия на «вражеский» гнёт бюрократии), — казачий атаман Ермак Тимофеевич. Эмпирически обернувшийся впоследствии легендой. Сделавшийся одной из самых «примечательных фигур в русской истории» (М. Скрынников).

Ермак не только народный гений, герой, выразитель чаяний деревенских пахарей и пастухов, — но и собирательно-поэтический образ всего народа, квинтэссенция мечты: могучая белокрылая птица-лебедь. Его помощники — беззаветные свободолюбивые есаулы Матвей Мещеряк, Никита-Пан, наторелый боец Кушга. Его рати — «Ермаковы лебеди». Пред коими широко открываются по-вселенски грандиозные — необъятные просторы Земли сибирской. Земли русской. От края до края песенной, басенной. Мифологичной.

Подобно «песенной» мифологизации зажиточного домовитого казака, атамана соляных промыслов и владельца прибыльных варниц Кондрашки Булавина (авторства Дм. Петрова-Бирюка). Обращенного преданиями в непобедимого былинного рыцаря. Ставшего предводителем донского «соляного» бунта начала XVIII в.

Оба они, Булавин и Ермак, с разным идеологическим наполнением [один непокорный воин-бунтарь, другой преданный воин-опричник], — не гнушавшиеся в юности лихих разбойных дел(!), — поднялись от поместной, собственнической идеологии — до уровня тотально трогательной надмирной правды. Когда всесветная беспробудная боль становится сугубо личной. Вместе с тем оставаясь простыми и доступными в повседневности.

А их авторы — Дм. Петров-Бирюк и Евгений Пермяк — превратили свои эпосы… в общенациональное достояние. Превратили повествование о счастье и горестях отдельно взятых судеб, монолитно спаянных, — в коллективный эпический портрет борющихся масс. Создав посыл потомкам о величии неиссякаемого оптимизма.

Где поэтически политизированное происшествие, по-пушкински: без патетики и насилия «входит в раму обширнейшую происшествия исторического». …С цензурно подкорректированными в «нужную» сторону нравами, повадками царей, уж куда деваться, — саркастически подытожу я. Ведь император, владыка «на все века» тогда был в единственном числе.

Остановился же подробнее именно на Петрове-Бирюке, потому что он, — как и его коллега-ровесник Евгений Пермяк, — всю жизнь прикрыт тенью недюжинных исполинов: Шолохова с Алексеем Толстым. Равно Пермяк — в тени Пантагрюэля от литературы Павла Бажова. Что ничуть не умаляет их роли как блестящих беллетристов. Искавших разгадку русского характера, русской государственности, нравственности и неугасаемого боевого духа.

Мотив былинного геройства времён Ивана Грозного и его сподвижников (опричник Скуратов, воеводы Шуйский, Болховской, атаманы Ермак, Иван Кольцо, мн-др.) — крайне популярен в произведениях искусства Великой Отечественной войны.

Так, в январе 1941 г. тема «Грозного» была предложена Кремлём Сергею Эйзенштейну[1]. Его попросили виртуозно воспеть ту эпоху. (Что он действительно умел.)

Первая часть фильма вышла на экраны в 1945 году, — получив хвалебные оценки, — удостоившись Сталинской премии.

Вторая часть инспирирована вроде как продолжением, — с прославления единовластия, — повествуя о событиях 1560—1569-х гг.: создание опричнины, подавление боярской оппозиции, расправы и казни. Одномоментно резко контрастируя с первой серией обличением деспотизма и державного террора(!).

Что тут же подверглось резкой критике со стороны Сталина: в конце сороковых годов мысль о неотвратимости расплаты за победу в борьбе за власть — моветон. Посему вышло кино на экраны России и всего мира лишь в 1958 году… В пору разоблачения культа личности.

В свою очередь, Генсек говорил тогда, обсуждая с Эйзенштейном вторую серию картины (1947), следующее:

«Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал... Нужно было быть ещё решительнее». — Что не могло не наводить страх на слушателей-«оппонентов».

Вот это сталинское «почему необходимо быть жестоким» и старались экзистенционально плавно объезжать на литературных поворотах советские авторы-романисты. Дабы не перегнуть палку. Причём перегнуть в любую сторону: поплатиться жизнью, свободой в то время можно было за всякий, с виду незначительный, пустяк — за «власти мелочную страсть» (Твардовский). Причём в одну секунду. Не успев оглянуться на звук вынырнувшего из-за угла чёрного форда.

Глядите, дорогие друзья, какие фразы вкладывает Е. Пермяк в уста Ивана Грозного в «Ермаковых лебедях»:

«Народ российский наш, разбуженный от векового сна, свою державу одаряет сынами ясного ума. Иван — печатник Фёдоров. Два зодчих, что воздвигли диво-храм Василия Блаженного… Ремесленники — золотые руки. Гости хитроумные и множество других, чьё имя возвеличит время. Ныне мы зрим деяния большого сына нашего народа — Ермака. Мы зрим его соратников — простых людей, чей подвиг греет сердце и украшает нашу землю…» — в лице «благостного» Грозного лицезря, конечно же, тов. Сталина. (Не забывая и того, — в скобках уточню я, — что звался властитель когда-то «Любимым», а не «Грозным». Во времена строительства храма Василия Блаженного в память завоевания Царства Казанского. Не исключено, Е. Пермяк подразумевал как раз ту «благодатную» эпоху.)

В этих словах, по мнению автора, — вся мудрость Грозного-«Сталина». В них смысл, идея пьесы, гимн простому народу, — и только народу! — одарившему отчизну «сынами ясного ума». Сим образом аккуратно дистанцируясь собственно от Вседержителя.

Он безоговорочно не сомневается и верит в победу социалистических идеалов: добра, честности, трудолюбия, уважения к ветеранам, верховенства знаний и прогресса, высоких гуманистических начал. Главнейшей из задач считает воспитание у юношества взвешенных понятий о социуме, общественной пользе. И наизворот — ненавидит ложь, хапужничество и пережитки дореволюционного прошлого, пусть и с перехлёстами в идеологию. (Навроде чрезмерного обожания Ленина героями пьесы «Лес шумит». Что извинительно в контексте больших пожаров двадцатых годов XX в.)

И что в этих бескорыстных постулатах Пермяка не так? — спрошу я вас. Что неверно? Вот-вот, в том-то и дело. В том-то и дело… Учитывая нынешнее скорбное житие наших пенсионеров, учителей. И скромное состояние образования, медицины, спорта — особенно на селе. Особенно в «соломенно»-избяной некрасовской Руси, до сих пор если полностью не изничтоженной, — то обитающей будто в XIX веке: дороги, почта, транспорт, связь…

Да, Пермяк не умел пристраиваться, просить лишнего, кривляться, врать. Жил без изысков, лишних просьб и условий. Пермяк — простой рабочий, работяга от искусства. [Общественный деятель, один из руководителей Литфонда СССР, депутат московского райсовета.] И кроме литературы и служения литературе — ничего боле ему не надо было.

«Для Урала найдено много лестных сравнений, — пишет в автобиографичной книге «Мой край». — Потому что, кроме всех его достоинств, мой край — удивительная призма. Призма, спектр которой — все цвета, все краски бесконечно любимой и дорогой России».

Источник



[1] РГ от 25.01.2012: «Беседа Сталина с Эйзенштейном и Черкасовым по поводу фильма "Иван Грозный" 26 февраля 1947 г.»