О романе Дмитрия Данилова «Есть вещи поважнее футбола»

В случае с Дмитрием Даниловым легко представить, как он создает свои тексты. Труднее понять, как эти тексты работают, как в них рождается тот или иной эффект, труднее понять природу авторской интонации, цепкость и странное очарование стиля. Но с инструментальной точки зрения автор абсолютно открыт перед читателем. На первых же страницах он детально описывает алгоритм, даёт, так сказать, контур будущей вещи. Про футбол получается следующим образом.

Вот футбольный сезон московского клуба Динамо – это главный «сюжет». Вот чемпионат третьего дивизиона и приключения в нём маленькой, но очень симпатичной команды Олимп-СКОПА – побочный «сюжет». Вот футбольные события вне игрового поля – кого-то продали, кого-то купили, кого-то перевели во второй состав и далее. И вот ещё случайные, «фоновые» матчи иных команд и сопутствующие события из личной жизни автора – как бонус. И задача – написать про всё это текст. Простая последовательная структура, хоть и со взаимным наложением разных «сюжетных» линий. Ах да, ещё есть опыт описания бейсбольного сезона клуба Бостон Рэд Сокс от Стивена Кинга и Стюарта О'Нэна: именно их книгой «Болельщик» вдохновился (если можно так выразиться) Данилов. Другими словами, в основе книги «Есть вещи поважнее футбола» лежит строго определенный проект, и сама структура текста конструируется не столько волей автора, сколько принятой им внешней моделью – в данном случае такой моделью стал футбольный сезон: «Часть первая. Осень», «Часть вторая. Весна».

Собственно, то, что Данилов отталкивается от приёма, заранее задает себе правила игры, четкую формальную структуру – не новость. И «Горизонтальное положение» и «Описание города» построены сходным образом. Однако первичный предмет описания делает эту книгу Данилова, пожалуй, самой «зрительской» из всех его больших прозаических вещей, то есть самой эмоциональной и вовлекающей. Что не отменяет общего конструктивного принципа: во всех случаях структура и ткань даниловского текста полностью подчиняются неким внешним установлениям, полностью зависят не от мысли писателя, но от практики его жизни – от маршрутов следования его тела, от всего того, что претерпевает пишущий. Он в самом буквальном смысле обращает свое тело в текст, и поездка этого тела на стадион – не просто предмет описания, но его первейшее средство.

В этом можно увидеть радикальную попытку отказа от авторской воли, которую предпринимает Данилов. Он пытается работать с пространством своего текста так, чтобы не навязывать ему самого себя (не потому ли отказывается от местоимения «я» и всех его производных, о чем прямо говорит читателю?), не устроить его по своему разумению, но услышать голос и прочитать знаки – мира, реальности, жизни (выбрать нужное слово). Почти как в Средние века, когда текст был не выражением авторской индивидуальности, но попыткой чтения символов и аллегорий из которых и состояла плоть окружающей человека действительности, почти как в Средние века, когда текст был лишь комментарием к единственной настоящей Книге – Библии.

Только у Данилова на место священного текста ставится повседневность (или так – Повседневность, Реальность). В некотором смысле это религиозный акт в пострелигиозном мире. Отсюда и подкупающее внимание к малому, незначительному, пробегаемому и забываемому нами, к обыденному – к строке расписания на железнодорожном вокзале, к промышленному, совершенно невзрачному (казалось бы) пейзажу за окном электрички, или к игре третьесортной футбольной команды (это не про Динамо) – неважно. Даже незатейливую игру аниматора с детьми Данилов описывает не менее детально, чем некоторые футбольные матчи. Причем речь не об уничтожении иерархий, сами по себе они остаются. И, к примеру, нет у Данилова сомнений, что чемпионат премьер-лиги интереснее, чем соревнования третьего дивизиона. Просто в момент, когда наш взгляд соприкасается и с тем, и с этим качественная разница теряет значение, ведь и то, и другое в первую очередь является как часть целого. Что, кстати, совершенно не отменяет наше личное отношение, а турнирная таблица справедливо может иметь вид «хороший» или «унылый» и «скучный» – в зависимости от успехов любимой команды. Ведь и само это отношение – лишь часть той самой повседневности (и с большой, и с маленькой буквы).

Но Данилов не столько описывает мир, сколько фиксирует процесс столкновения с ним. Это чистейшая, беззастенчивая лирика («о, эти дыры в обороне»), которая лишь временами притворяется прозой. Главным же предметом собственно описания становится взгляд, поставленный в зависимость от бесчисленного набора случайностей. Отсюда постоянные оговорки и переназывания одного и того же, которые так часто встречаем в текстах автора. И хотя Данилов, казалось бы, всегда идёт от приёма, он постоянно ставит и сам приём под сомнение, лишает его автоматизма. Это касается даже такой мелочи как навязчивое уточнение падежных окончаний (Олимп- СКОПА забил (забила?)) – маниакально повторяющийся (и несколько раздражающий) ход, но такое последовательное и демонстративное повторение ставит под сомнение не только привычное словоупотребление, снимая с языка ложный налёт естественности, но и само себя, то есть подчеркивает и отрицает собственную литературность в одно и то же время.

Это пограничное положение между литературой и фактом в принципе свойственно текстам Данилова. Факт у него становится не просто материалом для литературы, но самой её плотью, оставаясь при этом фактом. Литература как форма описания действительности в данном случае начинает с себя, включая в акт своего высказывания рефлексию о собственных границах. Болельщик – полноправный участник футбольного матча, часть наблюдаемой им системы. Но фиксируя опыт наблюдения на бумаге он выходит за границы этой системы, не покидая ее. С этим связано и тотальное остранение, которое предпринимает Данилов. В нем нет того сатирического заряда, что находим, к примеру, в хрестоматийном описании оперы у Толстого. Умение Данилова делать привычное странным не предполагает перехода на внеположенную точку зрения, оно дает взгляд извне, но совершенно не отменяет взгляд изнутри, оно примиряет. В конечном итоге оно служит не столько смене ракурса на привычный предмет, сколько узнаванию: за частностями – целого, за деревьями – леса, за футболом – мира, в котором есть вещи и поважнее, да.

 

Разговор с Дмитрием Даниловым не только о футболе

Есть вещи поважнее футбола. Начало.

Есть вещи поважнее футбола. Окончание.