Звезда по имени Белла

22 мая в Калужском драматическом театре состоялось награждение лауреатов русско-итальянской премии “Белла”. Премия вручалась в третий раз.

И разговоры, которые велись за эти двое суток в Калуге и Тарусе, и само торжество, и сопутствующая программа, оказались крайне насыщенными. Мне довелось участвовать в этом празднике, и я немного о нем расскажу.

Но сначала я представлю жюри и лауреатов.

Лауреатами премии “Белла” стали: Алексей Кудряков (“Русское стихотворение”), Лавиния Коллодел (“Итальянское стихотворение”), Владимир Губайловский (“Литературно-критическое или биографическое эссе о современной поэзии”), Лилия Гибадуллина (“Касание Казани”), Аннелиза Аллева (“Итальянь, русея”). (Алексей Кудряков на вручении присутствовать не смог.)

Русское жюри премии: Наталья Иванова, председатель жюри, доктор филологических наук, литературный критик, Борис Мессерер, председатель оргкомитета премии, действительный член Российской академии художеств, Андрей Арьев, литературовед, Максим Амелин, поэт переводчик, издатель, Михаил Айзенберг, поэт, эссеист.

Итальянское жюри премии: Стефано Гардзонио, председатель жюри, профессор университета Пизы, Аннелиза Алева, поэт, эссеист, переводчик, Мария Ида Гаэта, президент Римского литературного фестиваля, Давиде Рондони, директор центра современной поэзии при Университете г. Болоньи, Алессандро Ниеро, профессор русской литературы в Университете г. Болоньи, переводчик. 

И был вечер, и было утро...

Собрались члены жюри и лауреаты (те которые собрались, вот Алексей Кудряков не собрался) и отправились в Калугу. Дорогой почтеннейшую публику развлекал своими байками Макс Амелин - главным образом историями о том, как он в 17 лет руководил кафе. Истории Макса всегда поучительны. И погружают собеседника в глубокое раздумье, в основном, бренности бытия. Так что слушать его одно удовольствие.

Когда мы миновали 101 километр я обратил внимание, что именно на 101 километре находится Обнинск, где расположена первая в мире атомная станция.

— Макс, вот как ты полагаешь, случайно ли такой объект расположен на 101 километре?

На что мудрый Макс ответил.

— А ты проведи окружность с центром в Москве радиусом 101 километр - увидишь много интересного.

Действительно, надо попробовать. 101 километр - это ведь, своего рода “черта оседлости” - ближе к Москве не разрешали поселяться людям, пораженным в правах. А как раз среди таких людей было много серьезных ученых. Так было и в сталинские времена, и в более “вегетарианские”. Например, за 101-й километр высылали нежелательную властям публику во время Олимпиады-80.

Нас доставили в Калугу и поселили в гостинице упоминать которую я не буду. Впечатление она на меня произвела неоднозначное, я бы даже сказал амбивалентное. На балконе номера, в котором меня поселили любезные хозяева, почему-то угнездились голуби (вот не могли найти другое место!) и среди ночи они принялись гукать и гулькать. И делали они это с таким грохотом, что несколько раз меня будили. Я выходил на балкон - наступал с голубиное гуано (“Да твою же мать!”) - шугал говорунов - они с грохотом тяжелого бомбардировщика срывались и улетали… Чтобы через полчаса возобновить свои гугуки. О бедная моя доля!.

Но наступило утро, и ресторане гостиницы меня накормили очень вкусной овсянкой. А я считаю, что такие простые блюда, как овсянка, - это пробный камень кухни. Навертеть-то можно все что угодно, а если еще и с целым букетом приправ, вообще не поймешь, что ешь. А овсянка - в ней не слукавишь.Она либо есть, либо есть ее нельзя.

Парусные полотна

Ну а дальше весь наш караван-сарай, щебечущий и перекликающийся по-русски и по-итальянски с небольшими вкраплениями английского, погрузили в микроавтобус и повезли в “Полотняный завод” - родовое имение Натальи Николаевны Гончаровой.

Самым любопытным персонажем рассказа о “Полотняном заводе” оказался прадед Натальи Николаевны - Афанасий Абрамович Гончаров (1704 - 1784), сын посадского человека, калужского горшечника. Он был сначала управляющим, а потом и хозяином Полотняного завода. А это и был настоящий завод, который производил стратегическую продукцию - парусину, а из отходов “прял бумагу”. Парусина приносила настолько серьезный доход, что Гончаров заработал наследное дворянство и стал одним из самых богатых людей Российской империи середины XVIII века. Ему принадлежали около 70 селений в 4 губерниях. Особенно хороша была торговля во время войн - тут прямо сыпался “золотой дождь” - гончаровские паруса покупали все европейские страны и особенно много Британия. Но мы ведь помним, что Наталья Николаевна была практически бесприданницей. Вот за два поколения дети и внуки Афанасия Гончарова благополучно прожили все его богатство.

Дальше почтеннейшая публика направилась в Музей космонавтики (вот это кажется некоторым перебором) и на прогулку по Калуге. А вечером в Калужском областном театре состоялось главное мероприятие. Я конечно, думал, что это - награждение лауреатов. Награждение и правда состоялось, но все-таки главным было другое.

Награждение

Когда мы вошли в театр - он был полон, все по классике - и партер, и ложи, и даже ярус. Я слегка обалдел: не часто мне приходилось выступать перед такой аудиторией. Но Михаил Айзенберг меня успокоил: “Я вас несколько разочарую - эти люди пришли смотреть не на нас, а на Чулпан Хаматову”. - “Ну на Чулпан Хаматову я и сам бы посмотрел”. Тоже в целом неплохой вариант выступать в одном концерте с Чулпан Хаматовой.

Наталья Борисовна Иванова усадила меня прямо в первом ряду партера рядом с лесенкой на сцену. (Потом я вспоминал это ее решение с благодарностью).

Мне с моего места было видно много такого, чего из зала вообще-то не увидишь. Я заметил, как буквально на мгновение выглянула из-за кулис Чулпан Хаматова. Да, значит она действительно будет выступать.

Я плохо разбираюсь в театре. И хожу редко. Но Хаматова мне очень нравится. В ней есть настоящая провокация - жесткий такой троллинг. Она тянет тебя куда-то туда, куда тебе в общем не надо бы ходить. Но ты не можешь за ней не последовать. И ты с радостью летишь туда, где ждет тебя, может быть, и гибель, но даже гибель рядом с ней будет радостью.

У Дмитрия Быкова есть замечательная поэма “Сон о круге” - вот она о такой женщине. И то, что Хаматова играла Лару у Александра Прошкина в “Докторе Живаго” - это правильно.

Но я вполне допускаю, что Хаматова на экране и на сцене - другая, не такая, как, например, с детьми, которых помогает лечить ее фонд “Подари жизнь”. Но мне довольно того, что я вижу.

А дальше - медленно гаснет свет и звучит голос Беллы Ахмадулиной - идет видео, где она читает, а Тонино Гуэрро говорит о своем восторге - от ее голоса, от нее самой, от того звука, которым становятся русские стихи уловленные итальянским слухом.

На сцену выходит Борис Мессерер. И ему вручают сертификат, удостоверяющий, что теперь есть звезда по имени “Белла”. Мессерер растроган. Он говорит о Белле, о премии, о памяти, которая должна быть живой.

Обязательные, официальные слова говорит председатель законодательного собрания Калужской области.

Стефано Гардзонию представляет лауреата премии в номинации “Итальянское стихотворение” Лавинию Коллодел. Стефано говорит, что вообще-то в Италии стихи - это верлибр, но Лавиния она не только поэт, она - музыкант, и ее стихи похожи на тексты арий. А рифмованная итальянская поэзия сохранилась только в песне.

Очаровательная Лавиния поднялась на сцену и прекрасно прочитала свое стихотворение. Вообще оно звучит довольно жестко - нежное как наждак, и есть в нем неисчезнувшая музыка.

Вот как это по-итальянски (я взял стихи и перевод из ФБ Максима Амелина, честно говоря даже его не предупредил, ну, может, не убьет):

Lavinia Collodel

DELUSO
Portraits_Nanni

Più neri del solito
due punti di seguito
un eccetera e un accapo
stasera, i tuoi occhi.
La vedo, la lacrima
tenuta nell’angolo
direi masticata
sputata, pestata.
Di rabbia frantumala
di noia finiscila
che bruci di fuoco
che affoghi di pioggia.
Confuso e poi lucido
oscuro ma diafano
nascondi dissidio
vendetta, disfatta.
Non pensi di perdere
se uccidi ladruncoli
di sogni e di vita
tarati alla terra?
Tu bleffa agli ostacoli
rimettiti all’opera
inventa, ricopia
disegna e cancella.
Dimentica i bradipi
saetta da albatro
svolazza rapace
bramoso, orgoglioso.
Non penso di omettere
le cose che contano
se dico riparti
riparti da zero.

А вот как Максим Амелин его перевел.

РАЗОЧАРОВАННЫЙ 
Портреты_Нанни 

На всё двоеточием
и прочим и прочерком
мрачней чем обычно
сегодня ты смотришь.
Прожёванной, сплюнутой
назвать и растертой бы
повисшую каплю
в углу, что видна мне.
Круши её яростью
досадой доканывай
огнём да спалится
дождём да зальётся.
Таишь ты возмездие
раздор, поражение
то тёмен, то светел
расплывчат, но чёток.
Не сникнешь ли, думаешь
убив расхитителей
мечтаний и жизни
зело приземлённых?
Препятствия по боку
займись созиданием
творя, подражая
рисуя, стирая.
Ленивцев запамятуй
стрела ж альбатросова
парит горделиво
и хищно, и жадно.
Не думая выпустить
хоть что-нибудь важное
скажу: ты сначала
начни всё с начала.

Таких “арий” мне слышать не доводилось. Остается только пожалеть, что перевод прочитал не сам Максим, а актер Калужского театра. Актер очень старался, но у него не получилось - он не понимал, что он читает. И это не упрек - понять о чем это стихотворение, совсем не просто. Вот только Макс-то - понимает, и он бы прочел лучше. Это стихи о тупике - творческом и любовном. О том состоянии, когда все, что казалось гармонией, вдруг трескается диссонансом и распадается. И некого винить кроме самого себя. Но нужно остановиться: и самому себе “dico riparti, riparti da zero”. - и все наладится.

Всех остальных лауреатов представляла Наталья Борисовна Иванова. Она сказала теплые слова об отсутствующем Алексее Кудрякове. Его стихотворение прочел актер театра. Перевод его стихотворения “Мозаика” прочел Алессандро Ниеро;

Алексей Кудряков

Мозаика

Что сердце? огород неполотый…
М. Кузмин

Не огород – скорее, вертоград
непроходимый иль цветник заброшенный:
начало запустения, разлада…
Бог-огородник урожаю рад,
для праведных взрастил небесный Сад,
но, пустоцветная, что луг нескошенный,
душа распаду собственному рада.

Переплетения кустов и трав –
о, как пушицы фонари вблизи горят! –
мне преграждали путь, когда упрямо
я брёл сквозь заросли… Душа, вобрав
всю соль земли, иных взыскует прав:
тесна закона каменная изгородь,
когда за ней открыта панорама.

Я рассмотрел листа живую ткань:
зубцы, прожилки – торжество симметрии,
окраску без отметины болезни, –
и вилами размётанную стлань…
Бессмыслицы сверкающая грань,
душа не тщится вырваться из смерти: и
цветок, и лист, и ветка – бесполезны.

Ни известь, ни железно-серный яд,
ни бром не остановят омертвения,
начавшегося с крапинки, пылинки, –
причудливей становится наряд,
и вглубь уходят корни… Нет назад
пути, раскаяние – род забвения:
душа не меньше мыслящей былинки.

Как тонок увядания узор!
И как догадка, ставшая архаикой:
недуг и совершенство – побратимы, –
горька… Но если это так, то взор,
души болящей оправдав позор,
пусть восхитится листовой мозаикой*,
чьё разрушение необратимо.

* Мозаика – Вид искусства. Здесь: вирусная болезнь растений, связанная с частичным разрушением хлорофилла.

Aleksej Kudrjakov (Traduzione Alessandro Niero)

Mosaico

Cos’è il cuore? Un orto non sarchiato…
Michail Kuzmin

Non un orto, semmai un verziere
impraticabile o un’aiuola trascurata:
primo inselvatichirsi, primo guasto…
Dio, il giardiniere, è lieto del raccolto,
per i giusti ha cresciuto il Giardino Celeste,
ma, sterile di fiori come un campo infalciato,
l’anima è lieta del suo stesso sfarsi.

L’intrico di cespugli ed erbe
– oh, accanto, gli eriòfori ardono come lampioni! –
mi ha intralciato la via mentre cocciuto
vagavo attraverso la boscaglia… Pregna di tutto
il sale della terra, l’anima agogna altri diritti:
dà angustia la parete petrosa della legge,
quando di là si schiude il panorama.

Ho esaminato il tessuto vivo di una foglia:
dentelli, nervature – trionfo della simmetria –
la tinta non corrotta dal morbo;
e la coltre di foglie rivoltata da un forcone…
La faccetta scintillante di un nonsenso,
l’anima non si adopra per strapparsi alla morte: e
fiore, foglia, ramo – sono inutili.

Né calce, né veleno ferrosolforico,
né bromo fermeranno la necrosi
partita da una macchiolina, un bruscolo –
e l’abito si fa più stravagante
e le radici scendono in profondità… Ritorno
non c’è, pentirsi è un genere d’oblio:
l’anima è pari a un fuscello pensante.

L’avvizzimento è un arabesco quanto fine!
E quanto l’intuizione, ormai vetusta,
che infermità e perfezione si gemellano
è amara… Se così è, allora che lo sguardo,
giustificando l’onta dell’anima dolente,
si goda il mosaico* che ammorba le foglie:
l’opera sua disgregante è irreversibile.

* Qui per mosaico si intende un virus delle piante, che comporta una parziale distruzione della clorofilla.

Затем Наталья Иванова представила Владимира Губайловского (я прочитал специально для этого случая написанную речь).

Выступила лауреат премии в номинации "Касание Казани" Лилия Гибадуллина - она прочитала стихи по-татарски (Михаил Айзенберг: “Какой неожиданный звук”).

Здесь я предлагаю два перевода стихотворения Лилии Гибадуллиной - на русский и на итальянский.

На итальянский стихи перевел Алессандро Ниеро.

Лилия Гибадуллина

***

«Я разгадываю загадки своему роду…»
Мударрис Аглям

Я не останусь без ответа.
В объятьях шумных крон дубовых
святые дни так сладко дремлют
и ветер гладит ковыли,
пока приходят и уходят
на землю люди – и с земли.

Куда сойдутся все дороги? –
Ответы на загадки жизни
ищу, покуда звоном кос мне
ведёт повествованье луг,
итон печали над травою
стоит, как марево, вокруг.

Ступая босыми ногами
помедленнее, осторожно
цветы срываю голубые,
и пышет золотом зенит –
песнь жаворонка, на осколки
разбрызгиваясь, там звенит.

И с каждым шагом, с каждым вздохом
от Неба-Тенгри мне нисходит
ответ… Хотя ступням и колко,
свободно хочется бежать
скорей вперед, раскинув руки,
и манит дальняя межа.

Я не останусь без ответа.
Уже сгущается, набухла
весенней почкой песня в сердце,
внеся в века переполох.
В ней – отзвуки судеб прошедших,
она – звено в цепи эпох.

Мне хочется прожить на свете
одну, и две и тыщу жизней –
чтоб развязать узлы вопросов
и все загадки разгадать,
чтоб в бане, возведенной дедом,
внучонка малого купать.

Lilija Gibadullina (Traduzione Alessandro Niero)

«Io risolvo gli enigni alla mia gente…»
Mudarris Agljam

Non rimarrò senza risposta.
Nell’abbraccio delle querce mormoranti
i sacri giorni sonnecchiano dolci
e il vento liscia l’erba della steppa,
intanto che arrivano e partono
uomini sulla terra – e dalla terra.

Dove convergono tutte le strade?
Agli enigmi della vita cerco
risposte, fintanto che il rumore delle falci
mi reca il narrare dei campi
e un tono di mestizia sopra l’erba,
come foschia, ristagna intorno.

A piedi nudi muovo passi
un poco lenta e premurosamente
raccolgo fiori azzurri,
mentre ridonda d’oro lo zenith
e, in uno spruzzo di schegge,
vi risuona il canto dell’allodola.

E a ogni passo, a ogni respiro,
dal Cielo-Tengri discende a me
una risposta… Pur pizzicando i piedi,
ho voglia di slanciarmi a correre
libera innanzi, a braccia spalancate,
mi alletta, lontano, il limitare del campo.

Non rimarrò senza risposta.
Già si addensa, già è gonfio in cuore,
come un gemma a primavera, un canto,
che porta scompiglio nei secoli.
Esso riecheggia di sorti passate,
anello nella catena delle epoche.

Ho voglia a questo mondo di trascorrere
una, due, mille vite
per disbrogliare i nodi alle domande
e risolvere tutti gli enigmi,
per fare il bagno a un nipotino
nella sauna eretta dal nonno.

Наталья Иванова представила Аннелизу Алеву, лауреата в новой номинации “Итальянясь, русея”). Аннелиза прочитала благодарственное слово.

На этом и закончилось первое отделение.

Чулпан

Во втором отделении Симфонический оркестр Москвы "Русская филармония", под управлением Сергея Тарарина исполнил музыкально-поэтическую композиция "Ромео и Джульетта" на музыку Гектора Берлиоза и на стихи Беллы Ахмадулиной. Стихи читала Чулпан Хаматова;

Оркестр распространился на всю сцену. На краю поставили стул и пюпитр. Началось второе отделение. На авансцену вышла Чулпан Хаматова и поставила на пюпитр листочки с текстом. Пюпитр упал… Листочки разлетелись. Я с грустью подумал: “А ведь они еще и не пронумерованы небось”.

Оркестр и Чулпан Хаматова собрались с силами и начали.

Борис Мессерер рассказывал: “К нам пришел Геннадий Рождественский и говорит Белле: “Давайте сделаем так - оркестр играет музыку, а вы читаете Пастернака”. Белла ответила: “Зачем Пастернака? Давайте я свои напишу”. Рождественский говорит: “А что? Будет хорошо”. Белла написала стихи. Премьера была в Большом зале консерватории, работали сразу под запись. Получилось не очень. Предполагалось, что композиция будет звучать не прерываясь, но публика так не привыкла. Она каждый номер встречала аплодисментами. Получилось не единое произведение, а несколько концертных номеров. То оркестр, то Белла. Рождественскому это не понравилось. Сыграли еще раз. Получилось вроде бы лучше. Но больше эту композицию не ставили никогда. Правда, пластинка вышла. И вот я предложил Чулпан попробовать. Она с энтузиазмом согласилась”...

Стихи Ахмадулиной были опубликованы: “Ромео и Джульетта”. (В самом конце этих заметок выложена запись, сделанная Ахмадулиной и Рождественским).

Начинает Чулпан Хаматова:

Итак, в Вероне, столько лет назад,
Сколь звезд полнощных над тобой, Верона,
Случилось саду ненавидеть сад
И брату брата. Два старинных рода
Забыли, в чем причина их вражды,
Не забывая враждовать извечно…

Действие разворачивалось. Накатывала музыка. Чулпан сидела на стуле, чуть повернув голову в сторону дирижера, - прямая и тонкая, как вертикальная струна. Она ловила музыку. Было видно, как музыка завораживает ее и уносит - и тогда Чулпан чуть встряхивала головой, чтобы вернуться, чтобы не пропустить и вступить вовремя… Стихала музыка, Чулпан выходила из нее как из пены и читала.

...Суди-ряди про королеву Маб!
Хвали ее причуды и проказы!
В кошечий март и соловьиный май
Всех девственниц, которые прекрасны,
Чужды страстям, привержены к сластям,
С улыбкой королева Маб прощает,
Нашепчет вздор, забыв про стыд и срам,
И лбы их непорочные прыщавит…

В эпилоге голос лег на музыку и музыка подняла его.

Не умерли еще. Ужель умрут,
Оставив нам безвыходность подсчета:
А сколько лет им ныне? – вечный труд
Поэзии и музыки, и что-то,
То ли намек на то, то ли указ
О том, что смерть еще не знает средства,
Нас умертвив, избавить мир от нас.
Любовь – есть гений и спасенье сердца.
И нет тому счастливее примера,
Чем повесть о Джульетте и Ромео.

Зал задохнулся овацией. Я сидел к Чулпан ближе всех и очень спокойно, по-деловому взял только что врученный мне лауреатский букет и подарил его Чулпан. Потом ее завалили цветами. Но я был первым, и, конечно, страшно собой гордился.

Несколько позднее уже на торжественном обеде в честь лауреатов премии Чулпан говорила: “Я давно так не волновалась. Все последнее время у меня были гастроли. Дочка со мной ездила. И я все время учила замечательные стихи Ахмадулиной. И дочка тоже их читала. Мы друг другу читали. Стихи я, конечно, выучила, но я никогда не читала их со сцены, я никогда не читала их с оркестром и не представляла, как это звучит. Я прилетела в час дня в Шереметьево, а начало концерта в шесть часов вечера в Калуге. Мы ехали пять! часов - Москва, пятница, вечер. Ну вы представляете, что творилось на дороге. Когда мы приехали уже все началось. А дирижер мне говорит - вот еще фрагмент, а я эти стихи - страшно важные, их нельзя не прочитать - вообще не видела. Потом пюпитр упал, и микрофон оказался не настроен, его пришлось выключить. Я не знаю, что вообще получилось”.

Композиция длилась около часа. Чулпан все время была на сцене. Она была напряжена, как черный парус - мне показалась, что к концу она осунулась от усталости. Но она была прекрасна.

Наверное, такие моменты и могут примерить с действительностью. Стихи и музыка и голос. .

Таруса. Ахмадулинские чтения

На следующий день вся наша тайга вместе с прошлогодней листвой переехала в Тарусу.

Борис Мессерер привел нас на косогор над Окой к могиле Борисова-Мусатова, а потом мы прогулялись к памятнику Белле Ахмадулиной (все лауреаты получили маленькие копии этого памятника), и отправились к памятнику Марине Цветаевой и в музей семьи Цветаевых.

Наталья Борисовна Иванова построила шестерых мужчин и повела их проводить круглый стол, посвященный современной поэзии, и слушать участников Ахмадулинских чтений. Мужчины построились и пошли.

Тему круглого стола Наталья Борисовна заявила так “Должна ли поэзия быть непонятной?”

Собственно, это тема моей премиальной речи, фрагмент из которой я и прочел. “Поэт, создавая стихотворение, разрывает коммуникацию. Он говорит на непонятном для большинства людей языке. Даже если кажется, что он кристально ясен. Поэзия обязана быть непонятной – это ее родовое качество. Понятная поэзия - это поэзия привычная, то есть вторичная, то есть строго говоря не поэзия.”

Алессандро Ниеро заметил, что более точно будет говорить, что настоящая поэзия бывает сложной и простой. Например, Монтале писал очень сложно, и его необходимо разгадывать. Но это необязательное качество поэзии. Поэзия бывает очень простой и от того не менее сильной. Впрочем, заметил Алессандро, на самом дне этой простоты всегда остается что-то неразгаданное.

Стефано Гардзонию в основном говорил не столько о понятной или непонятной поэзии, сколько - отвечая на вопрос Натальи Ивановой - о переводах русских стихов на итальянский. Оказалось, что на итальянский переводят много и многих. Например, и Алессандро и Стефано - оба переводили Фета. Но и современные поэты не обойдены вниманием. Алессандро, например, переводил Михаила Айзенберга.

Вообще же итальянских коллег очень интересовала судьба верлибра в русской поэзии. Алессандро заметил: “В Италии с начала XX века верлибр стал практически доминирующим. Регулярный стих - большая редкость”.

На этом фоне стихи Лавинии Коллодел - лауреата “Беллы” - выглядят довольно неожиданно. Их тоже трудно назвать регулярными, но влияние песенной поэзии, оперных либретто - очевидно.

Михаил Айзенберг рассказал, что он уже несколько лет во время летних каникул выезжает в лагерь одной из московских школ. И там школьники - еще совсем юные - 4-5 класс учатся читать стихи: “Если спросить школьника - почему ему понравилось стихотворение - каждый второй, а может и чаще отвечает: потому что оно непонятное. Им интересно стихи разгадывать, если все понятно, то читать скучно”.

Максим Амелин сосредоточился на оценке стихов: “Поэтов надо оценивать как святых. Вот помер, закопали, через полвека откопали, если нетленный - значит святой. С поэтами должно быть также”.

Андрей Арьев сказал: “Ну конечно стихи непонятны. Стихи ведь об одном человеке, о том который их написал. А одинаковых людей не бывает. И только если углубиться можно найти что-то такое, что людей объединяет”.

Потом были чтения. За калужских поэтов ответил Павел Тришкин.

Очень показались стихи Анастасии Строкиной.Как выяснилось, многие участники круглого слова слышали ее стихи не впервые.

Участников Ахмадулинских чтений поздравил член Совета Федерации от Калужской области бывший губернатор Калуги Валерий Сударенков. Он говорил о своем знакомстве с Беллой Ахмадулиной и Борисом Мессерером, как об одном из самых важных событий своей жизни и вообще выглядел очень по-человечески. А когда Круглый стол закончился, Сударенков и его супруга подробно расспрашивали Михаила Айзенберга о той летней школе, про которую он говорил.

У нас с Алессандро завязалась очень интересная беседа, которую я попробую пересказать. Она опять зашла об итальянском и русском верлибре.

Виктор Шкловский любил сравнивать движение поэзии с парусником, который идет против ветра. “Когда парус идет углами против ветра, кажется, что он заблудился. Он не заблудился, он ловит ветер и перенаправляет его на свою дорогу” (“Энергия заблуждения”).

Поэт делает то же, что и парусное полотнище, - использует сопротивление материала для движения против сопротивления материала. Это всегда движение - галсами (углами). В лоб - нельзя, либо тебя унесет в обратную сторону, либо - опрокинет.

Стихи двигаются вперед сложением сопротивлений - давлением ветра и давлением киля. Это умели средиземноморские моряки уже XI веке, когда поставили косой парус.

Ахмадулина использовала две противоречащих друг другу силы - (архаический словарь, традиционная ритмика и строфика) VS (неожиданная, свежая, разрушительная ассонансная рифма). Это то что лежит на поверхности. Все на самом деле сложнее.

Если в поэзии доминирует верлибр - он начинает ветвиться, разбегаться, расслаиваться. Если он уклоняется в сторону сюжета - возникает риск свалиться в прозу. Слово в поэзии падает под собственной тяжестью, ему нет дела до сюжета и надо так перестроить стиховую ткань чтобы сюжет возник нечаянно, сам с собой.

Если стихи вдруг вспоминают свою прародину и возвращаются к оперному речитативу, то рискуют очнуться попсовой песенкой, а то и рекламным слоганом.

И всегда присутствует эта игра на грани, на краю. И только в этом есть упоение.

Когда я читаю цикл Алексея Порвина (Алессандро: “О, Порвина я переводил”) “Усечения”, где используется только разносложная рифмовка, мне кажется, что такие стихи лет 30 назад я бы счел графоманией, а автора совершенно не владеющим версификационной техникой. Теперь я так не думаю. В частности потому, что у меня есть опыт (в том числе собственный) русского верлибра. Я вижу “Усечения”, как игру на грани.

И мне кажется, что стихотворение Лавинии Коллодел, отталкиваясь от тотального итальянского верлибра, движется туда же куда и Порвин, который отталкивается от русской ритмики, с намеренной небрежностью ее надламывая. (Тоже “эстетика небрежности”, как писал по другому поводу Максим Шапир.).

Потом нас усадили за накрытые столами и долго и вкусно кормили. А потом погрузили на катера и повезли в Поленово.

Поленово - удивительное место. Но силы мои кончились, и, медленно перемещаясь по поленовскому музею, я думал только о том, как бы мне не грохнуться, поскользнувшись в мягких музейных тапках на скользком полу. И когда я в конце концов оказался в автобусе, едущем в Москву, и смог блаженно вытянуть ноги, - вздохнул с облегчением.

Над Подольском село Солнце.

Спустился теплый майский вечер.

Я думал о том, что поэзия была со мной в эти дни.

И случилось это благодаря прекрасным людям, устроившим этот праздник.

И взошла звезда по имени Белла.

Даже если я ее не вижу, я знаю, что она есть.

Теперь так будет всегда.

Фоторепортаж

Благодаря замечательным фотографиям, которыми щедро поделились со мной Анатолий Степаненко, Денис Сибельдин и Marianna Vl, я могу не только рассказать, но и отчасти показать эти дни, и тех замечательных людей, с которыми я эти дни провел.

Белла Ахмадулина. Акварель Бориса Мессерера

Калужский драматический театр. Фото Анатолия Степаненко.

Звезда по имени Белла. Борис Мессерер получает сертификат: звезда названа именем Беллы Ахмадулиной. На экран выведена фотография из сертификата, где показано место звезды в пространстве. Фото Анатолия Степаненко.

Чулпан Хаматова читает Ахмадулину. Оркестр играет Берлиоза. Фото Анатолия Степаненко.

Итак, в Вероне, столько лет назад,

Сколь звезд полнощных над тобой, Верона,

Случилось саду ненавидеть сад И брату брата.

Два старинных рода

Забыли, в чем причина их вражды,

Не забывая враждовать извечно.

Но коли вы под этот свод вошли,

Вам без сомненья все это известно...  Фотографии Чулпан Хаматовой Дениса Сибельдина. Литрадио.

Не умерли еще. Ужель умрут,

Оставив нам безвыходность подсчета:

А сколько лет им ныне? – вечный труд

Поэзии и музыки, и что-то,

То ли намек на то, то ли указ

О том, что смерть еще не знает средства,

Нас умертвив, избавить мир от нас.

Любовь – есть гений и спасенье сердца.

И нет тому счастливее примера,

Чем повесть о Джульетте и Ромео. Фото Дениса Сибельдина. Литрадио.

Круглый стол. Слева направо: Михаил Айзенберг, Андрей Арьев, Наталья Иванова, Владимир Губайловский... Фотографии Круглого стола Марианна VI

 Наталья Иванова ведет Круглый стол твердой рукой.

Максим Амелин и Алессандро Ниеро

Михаил Айзенберг

Лилия Гибадуллина

Павел Тришкин

Анастасия Строкина читает... Фото Марианна VI

Алессандро Ниеро и Максим Амелин ее слушают... Фото Марианна VI

Валерий Сударенков. Фото Марианна VI

Стефано Гардзонио

Вид из окна усадьбы Поленово

Усадьба Поленово

Алессандро Ниеро в Поленово

Лавиния Коллодел в Поленово

Закат над Подольском. Фотографии Круглого стола и Поленово Марианна VI

Ахмадулина, Берлиоз, Рождественский

Обложка граммплаcтинки.

Г. БЕРЛИОЗ (1803 -1869)

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

ДРАМАТИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ ПО ТРАГЕДИИ В. ШЕКСПИРА, СОЧ. 17

ФРАГМЕНТЫ

cтихи Беллы Ахмадулиной

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ СИМФОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР СССР

ДИРИЖЕР ГЕННАДИЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

БЕЛЛА АХМАДУЛИНА, ЧТЕНИЕ

Запись из Большого зала Московской консерватории 13 апреля 1976 года

Звукорежиссер И. Вепринцев. Редактор И. Слепнсв

I СТОРОНА

ИНТРОДУКЦИЯ. РОМЕО ОДИН МЕЛАНХОЛИЯ. КОНЦЕРТ И БАЛ БОЛЬШОЙ

ПРАЗДНИК У КАПУЛЕТТИ

II СТОРОНА

КОРОЛЕВА МАБ, ИЛИ ФЕЯ ГРЕЗ