Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о материалах «Нового мира», 2016, № 10: о повести Сергея Золотарева, книге Инны Герасимовой, эссе Владимира Березина и стихах Дмитрия Бака, Ирины Евсы и Константина Кравцова.

Сергей Золотарев

В разделе прозы опубликована повесть Сергея Золотарева «ШЛИ». После этой вводной фразы предполагается, собственно, разговор о тексте: частичный пересказ, а лучше описание с замахом на осмысление. Однако хочется пренебречь шаблоном и перейти сразу к следующей выбранной публикации. Почему? Неужто повесть так плоха, что о ней нечего сказать? Напротив, повесть очень хороша, просто находится в другой системе координат, чем, например, другая, соприсутствующая ей (называть которую не будем, поскольку упоминание, по здешним правилам, равнозначно рекомендации). Литература принадлежит двум мирам: миру – чтобы избежать слова «реальный» – происходящего и миру искусства, который, как справедливо заметил Готфрид Бенн, статичен[1]. Литература – приграничная зона по обе стороны от стыка двух миров, и каждое явление ее может так же заходить на обе стороны, а может целиком располагаться по ту или другую. Если литературный текст принадлежит искусству, то, как ни будь он вторичен и слаб – с точки зрения искусства, о нем крайне трудно говорить «авансом», потому что пересказ сюжета, обрисовка темы, подытоживание «главной мысли» – в отрыве от непосредственного восприятия все это пролетает мимо цели. Совсем как герой повести Золотарева, летчик, оказавшись в Школе летчиков-испытателей (ШЛИ), раз за разом «пролетает» мимо настоящего полета, мимо настоящего неба, скрытого за видимым, «земным». Страдающее аэрофобией руководство школы затягивает подготовительный этап, удерживает учеников на земле – и понемногу избавляется от них. Или не руководство, а само «земное» небо, сквозь которое надо прорваться, чтобы не погибнуть?.. Поскольку долг аннотирования можно считать исполненным, остается только заметить, что видеть свежий побег на «побочной» ветви русской словесности, зеленевшей опытами модернизма, а затем неофициальной прозы второй половины XX века, особенно отрадно теперь, когда в фаворе совсем другое. Литература экстравертная, для которой существует лишь мир происходящего: как источник ресурсов и как поле приложения сил, а предстанет это происходящее сегодняшним днем с его злобой или Историей – тренд сути не меняет.

Николай Киселев

Публикуются также главы из книги Инны Герасимовой «Марш жизни 1942», посвященной подвигу Николая Киселева, руководителя партизанского отряда, выведшего 218 человек – несколько еврейских семей – с оккупированной территории и удостоившегося звания «Праведник народов мира». Подробно изложенная история спасительного похода может рассматриваться в одном ряду с того же плана документальными фильмами (о названных событиях и был снят документальный фильм) – и вообще в длинном ряду подобных материалов, которых, впрочем, никогда не будет слишком много и значимость которых стабильно бесспорна. Но именно этот материал оставляет «на память» по прочтении задачу о том, что делает подвиг подвигом. Киселев выполнял приказ командования. Вывести евреев с оккупированной территории, подальше от осваиваемых партизанами белорусских лесов, за линию фронта, было велено из соображений не столько гуманистических, сколько практических. Очень вероятно, что Киселев надеялся, в случае успеха ответственного и рискованного задания, быть представленным к награде. Но участники «марша жизни», тогда дети, вспоминают самоотверженную доброту Киселева, его нерассуждающую готовность бороться за каждую жизнь в тяжелейших, нет, смертельных условиях. Вопрос, как говорится, почти риторический: оценивать ли добро по его побудительной причине? Если мы дает отрицательный ответ, то отрицательный же ответ мы дадим на «парный» вопрос: оценить ли зло по его побудительной причине? Это «нет» в сухом остатке и составляет смысл сделанного Инной Герасимовой.

Владимир Березин

В прямой связи с вопросом о «привходящих» злу обстоятельствах можно рассмотреть и эссе Владимира Березина «Цветочная улица». В центре его – профессор Плейшнер из «Семнадцати мгновений…», маленький человек, втянутый в Большую игру, в тыловую войну спецслужб; прочие мотивы центростремительно к нему стекаются, ходят вокруг волнами, увлекая и немного укачивая читателя. Авторская мысль выныривает на поверхность в последних абзацах: шпионский роман как частный случай масскульта ведет обывателя на заклание государственным интересам. Внушая ему ложное – вместо подлинного – ощущение собственной ценности, ложное, потому что значимо оно только в чужих глазах. Ложную веру в возможность играть на равных, быть не манипулируемой пешкой, а помощником, сотрудником. Подводя к принятию ложного, никогда не оправданного подвига. На самом деле в тексте два героя: Плейшнер и Юлиан Семенов. Семенов, как пишет Березин, «шел рядом с Властью» – и создал анти-шпионский роман, обнажив на примере профессора вышеупомянутую манипуляционную технологию. Построения автора могут показаться надуманными, но кто откажется, хоть экзотики ради, войти в литературное пространство «Семнадцати мгновений весны» и присутствовать при том, как под серьезным и любящим взглядом первоисточник стряхивает с себя сериально-анекдотную пыль?

В поэтической рубрике внимания заслуживают три материала, которые, очень условно и даже игриво, можно уподобить тезису, антитезу и синтезу – только логическая операция пущена от конца к началу. Первой идет концептуальная подборка Дмитрия Бака, предваренная вступлением, в котором и заявлена концепция. Это будет «синтез». Затем, в положенном обратном порядке, «антитезис» и «тезис». За «антитезисом» примем ладно скроенную и крепко сшитую силлабо-тонику Ирины Евсы, без провалов, зато с прорывами («— я же вам говорил! — да ладно, ты просто гнал…» и «Сосны темным полукругом. Снег. Звезда в семнадцать ватт…»). Тогда «тезисом»окажется верлибр (но уж никак не свободный стих, см. «синтез») Константина Кравцова, поэма «Зеленая горлица с острова Отаити». Последняя озадачивает тем, что значительная доля текста – это буквально чужая речь, то есть прямая речь, в цитатах, Беллинсгаузена, Скотта, Амундсена. Но перед нами не поэтический текст, построенный на цитатности как приеме, и даже не «научная» поэзия, а своего рода нон-фикшн, где цитаты составляют причитающийся им процент. Однако нон-фикшн в жанре поэмы, тема которой – человек и Антарктида, воплощающая здесь остальное творение, или, лучше сказать, совсем сжимая пружину, – человек и остальное творение, воплощаемое Антарктидой.

 

[1] «Произведение возникает в замкнутом пространстве. То, что люди называют динамизмом, подразумевая под этим нечто революционное, прогрессивное, расширяющее границы, — все это принадлежит другим сферам бытия, все это только предпосылки, ибо искусство статично» (Готфрид Бенн. «Двойная жизнь». Пер. Игоря Болычева.)