Домой! Корабли разворачиваются на север, желанный курс. Штормит. Холодно. Обледенение, но что все это значит, когда нос корабля смотрит туда, где за тысячи миль отсюда находится родная земля. Холодный юго-западный ветер несет водяную пыль и она оседает в бороде и на бровях ледяными сосульками, течет колючими струями по спине, пока не согревается от тепла тела. К концу вахты зуб на зуб не попадает, ноги выбивают чечетку. Пустяки! Все равно – курс на Север, домой. 

Из дневника 1948 года

* * *

 

Ночь тёмная, тёмная. Тучи многоярусные скрыли все светила небесные. Не мелькнёт звёздочка, луна не осветит мрачный океан и льды, уходящие до самого горизонта.

 

 

Вдали справа, скорее чувствуешь, чем видишь, огромный айсберг. Свирепый ветер свистит и завывает. Брызги ледяной солёной воды то и дело срываются с гребней и обдают стоящих на мостике. На трубе толстым слоем выступила соль. Напрягая зрение, смотрит вперёд вахтенный, а свободная команда спит в тёплых каютах, спит спокойно. Их сон и безопасность, безопасность всего корабля охраняет вахтенная служба. Чем темнее ночь, чем сильнее ветер, тем зорче всматривается вперёд вахтенный. А впереди много опасностей!

Огромные айсберги усеяли океан, стали на пути корабля плавучие льдины едва заметные, ночью почти сливающиеся с водой. Трудно различить даже вблизи. На вахте стоишь всё время в напряжении. Бывает, что ещё ко всему начинается снегопад. И стоишь наверху, на открытом со всех сторон мостике под снегом и брызгами солёной воды. Холодно, сыро, ветер продувает насквозь, пробирается во все щёлочки одежды. Но зато как приятно после вахты зайти в тёплую каюту, которая кажется тебе такой уютной, выпить стакан горячего чаю и прилечь отдохнуть с книжкой в руках! Вполне заслуженный и честно заработанный отдых. А там, наверху, заступившая вновь вахта так же внимательно и зорко следит за горизонтом. Но ночь уже проходит. Постепенно начинает светать. Вот уже можно увидеть далёкие айсберги, линия горизонта становится резче. Наступает рассвет,  наступает новый трудовой День, и матрос поднимается на мачту.

 

* * *

 

Да, далеко забрели мы от родной стороны своей. Моря и океаны, тысячи и тысячи миль морских дорог осталось позади и столько же впереди. А там, далеко на родине, остались родные, близкие, остались думы, надежды и жизнь – новая задорная жизнь с её поистине богатырским размахом. За работой некогда грустить. Но иногда, особенно в шторм, взгрустнётся и вспомнишь о далёкой родине, и в этот момент она становится в тысячу раз милей и краше, как будто оглядываешь всё с высокой горы.

Жизнь с богатырским размахом… Я часто не соглашалась с отцом и долго не могла понять, почему он с таким энтузиазмом относился к жизни в стране, которая не давала никакого повода к тому. 

Мне казалось парадоксальным, что он, который столько повидал и знал о существовании другой жизни, любил всё–таки эту, в которую возвращался с каким–то упоением и трепетом, понимая прекрасно все её минусы.  

И только уже совсем в зрелом возрасте я наконец поняла, что для моряков родной берег это святое место, это идеал, к которому они стремятся на протяжении всего нелёгкого плавания, и немудрено, что многое воспринимается ими по–иному, чем теми, кто на берегу. Это – психология моряка, вышел ли он в отставку или всё ещё плавает. Многие считают, что морякам свойственна романтика моря. Я же думаю, что морякам скорее свойственна романтика берега, а море для них тяжело и буднично, и вряд ли они его идеализируют. В море они сильны и опытны, а вот на берегу многие из них настоящие дети. Таков был и мой отец. 

* * *

 

Двадцать три человека на маленькой скорлупке, и у каждого свои мысли, свои надежды, свои желания. Но у каждого одна общая мысль, одно стремление – не отстать, не посрамить чести отчизны в соревнованиях с заграницей. И люди напрягают все силы, всю волю для достижения этой цели.

Тяжело порой и даже очень тяжело. Приходится работать в потоках воды то и дело обрушивающихся на палубу через борт. Палуба скользит и уходит из-под ног, качка, ледяной ветер, кажется, пронизывает до мозга костей, но надо работать, нельзя отстать, и вся команда, преодолевая трудности, в насквозь промокшей одежде до конца делает своё дело. Ни одной жалобы, ни одного упрёка. Здесь, казалось бы, уже не до шуток. А впрочем, какую я ерунду пишу. И всё это тысячу раз рассказано, известно. И, по правде сказать, очень трудно. Как хочется сейчас быть дома в тепле и уюте! И какие грустные настроения сменяют друг друга… Эх, Антарктика, Антарктика, зачем тебя я узнал! 

 

В суровых морях, в Атлантических водах,

Где серые дни, словно волны, плывут,

Где сердце моё зачерствело в походах –

Немало испытано сильных минут.

Вот ветер крепчает и волны, как звери,

Окутавшись пеной, грозятся бедой.

Корабль болтает, стучат где-то двери

И, кажется, небо слилося с водой.

Корабль, как пылинка средь грозных громадин,

То на гору лезет, то в пропасть летит.

Надстройки и винты в ледовом наряде

И в сто тысяч флейт лютый ветер свистит.

 

 

 

* * *

 

Удачный день сегодня. Вот уже третий день, так сказать, везучий. Тьфу, тьфу, не сглазить… утро наступило хмурое, как обычно весь день здесь, но к полудню небо начало очищаться от туч, и показалось солнце – довольно редкое и приятное событие. До чего капризен климат! Барометр скачет вверх и вниз. На день десять перемен: то снег выпадет, то туман холодный и какой-то колючий. Внезапно туман рассеется, на минуту выглянет солнце и опять прячется; и тут без всякого перехода начинает моросить мелкий, до невозможности тоскливый дождь, который так же внезапно может смениться снегом. Влажность и мерзость. Ветры постоянные. За последний месяц было всего около десятка дней без штормового ветра. Ветер тоже особенный – не так, как у людей. Начинается с определённого направления, потом заходит по часовой стрелке почти что на обратный, после чего – снова, но уже против солнца, возвращается в исходное направление. И так может продолжаться три дня, неделю, две недели… И всё это время болтанка, как говорится, переворачивает вверх ногами. Вобщем, метеорология Антарктики и план флотилии – две вещи несовместные. Но мы идём против метеорологии и китам не даём покоя даже в шторм.

 

Он в последний раз взглянул на пристань,

Быстро уходящую назад.

Вечер. Городских огней монисто

На минуту приковали взгляд…

 

Порт, такой родной, такой знакомый,

Медленно растаял в темноте.

Раздавался гаммой монотонной

Звук гудков прощальных вдалеке. 

 

Он скорей угадывал, чем видел,

Мимо проходящие места

И как будто на волшебных крыльях

Уносился мысленно туда…

 

***

Как прекрасно море в летний вечер,

Когда волны, галькою шурша,

Что-то ласково и тихо шепчут,

И темнеет неба бирюза.

 

И легонько на волне качаясь,

Чуть виднеясь сквозь вечерний мрак,

Лодка, лов окончив, возвращалась,

И уставший вёл её рыбак.

 

Лунный путь рябит и серебрится.

Вёсел плеск доносит ветерок.

А вода за лодкой фосфорится,

Будто кто-то в ней огни зажёг…

* * *

 

Утром, ещё солнце не взошло, а на горизонте, прямо по носу появились расплывчатые очертания небольшого гористого острова Bough. Становилось светлей, с каждой минутой остров приближался, и вот уже можно разглядеть его высокие обрывистые скалистые берега, покрытые зеленью. Подошли к острову и стали на якорь. Остров выглядел очень живописно. Небольшие водопады, срываясь с высокого обрыва, дробились тысячами брызг и сверкали на солнце, как самоцветные камни. Скалистые горы, достигающие местами высоты свыше километра, изрезаны ущельями, покрыты зеленью. Вблизи берега, как два сказочных великана причудливого вида, высились две подводных скалы. Ветер доносил с берега запах каких-то йодистых водорослей. Спущена шлюпка. Желающих высадиться на берег шлюпка не могла вместить, и оставшиеся с завистью смотрели вслед уходящей шлюпке. 

 

 

Вот и берег. Огромное стадо пингвинов встретило нас на берегу своим гортанным, возмущённым криком. Птицы, видимо, не знали людей и с любопытством разглядывали нас, даже не пытаясь бежать. Никаких признаков пребывания человека на острове нельзя было заметить. Остров был необитаем. В воздухе кружились разноцветные птицы. Вот одна из них, разновидность орла, неподвижно повисла над нами, вглядываясь в странных пришельцев, не решаясь опуститься вниз, но напуганная нашим криком, взвилась высоко в воздух и скрылась за ближайшей вершиной. 

Полоска берега, на которой мы высадились, была усеяна крупными голышками, выброшенными морем. Дальше берег круто подымался вверх. У наших ног звучал родниковый ручеёк с прозрачной и холодной, приятной на вид водой. Мы начали взбираться на гору. Небольшие деревья росли по склону горы. Нам, в течение полугода не ступавшим на твёрдую почву, с непривычки было нелегко взбираться вверх. Наконец мы достигли вершины и огляделись вокруг. Высились вершины гор, внизу, по другую сторону нашей горы зеленела небольшая площадка, на которой белыми пятнами выделялись пингвины. Пингвинов на острове было огромное множество мы начали спуск вниз. 

Отдышавшись от быстрого спуска, мы стали ловить пингвинов, птицы отбивались клювами и маленькими крылышками, но, тем не менее, без особых происшествий попадали в мешок, где ещё долго криком и энергичными движениями изъявляли своё недовольство. Вскоре набралось три мешка пингвинов. Мы двинулись к шлюпке. Пингвины благополучно улеглись на дне шлюпки, и тут мы заметили четырёх огромных омаров, ползших по дну шлюпки. Это оставшиеся в шлюпке забросили сетку и, вытащив её, обнаружили запутавшихся омаров. Мы возвратились на судно с добычей и ещё долго слышали гортанный крик пингвинов, возмущённых пленом своих товарищей. 

Через два часа флотилия снялась с якоря. Курс проложен на Кейнтацы. Дан полный ход и, идя с попутным ветром 12-ти мильным ходом, флотилия начала приближаться к первому порту захода. С каждым часом родная земля становилась ближе на двенадцать миль. Сколько ещё таких миль впереди!

 

Иногда он вспоминал с улыбкой 

Страхи и волненья первых дней,

Визг мышей, скребущих под обшивкой,

Ропот волн седых и скрип снастей.

 

* * *

 

До родного порта осталось не более недели. Впереди шесть дней пути, позади семь месяцев… Семь месяцев упорного труда, штормовых погод, оледенений, радостей и неудач промысловой жизни; семь месяцев на зыбкой палубе маленького судёнышка, дум о семье и Родине, дум о встрече с родными и близкими… Сколько испытано лишений, какую выдержку надо иметь людям. Да, действительно, люди – они крепче стали. Лишь немногие, по пальцам пересчитать можно, не выдержали всей совокупности условий. В чём же состоит трудность рейса, неужели действительно так тяжело проходит это время? 

Вот вкратце реальная картина нашего бытия. Путь в Антарктику. Отошли от пристани, и родные, близкие остались позади, и единственная связь с ними – это коротенькие радиограммы, в которых так много сказано и так много хочется сказать. Впереди тропики, Экватор. Жара невыносимая. В машине температура доходит до семидесяти градусов. После вахты ночью отдохнуть нельзя – духота. На палубе, если есть незначительный ветерок, немного лучше, но к утру встаёшь мокрый, сильные испарения, роса. Отсюда – головные боли, недомогания, чувствуешь себя весьма не прекрасно. Но, наконец, жаркие широты остались позади, неделя отдыха в умеренных широтах, если не дует встречный штормовой или даже 5-ти бальный ветер. На мостике стоишь в потоках воды, весь мокрый до нитки. Плащи не защищают от солёной воды. На камбузе кок, как акробат, воюет со своими кастрюлями, которые то и дело стремятся улететь с плиты. На койке трудно улежать, хотя и привыкаешь к этому. Временами висишь в воздухе и снова падаешь на матрац. Наконец – порт. После месяца пути два-три дня стоянка, и странным кажется, особенно во сне, что не слышишь шума винта, работы машины, что нет качки. Первую ночь даже не удаётся уснуть. Через три дня снова океан, и теперь уже на четыре месяца забудь, что такое земля.

 

* * *

 

Сороковые южные широты – вечные, никогда не прекращающиеся шторма, сильные западные ветра, доходящие до урагана. В английской морской терминологии эти широты называют Roaring Forties – ревущие сороковые. Можно представить себе китобойцев посреди гигантских валов. Рядом идущий китобоец то взбирается на гребень волны, то скрывается из глаз за волной. Ветер ревёт и несёт ледяную пыль, волны заливают китобоец, вся палуба в воде, можно даже сказать, - под водой, крен доходит до сорока-сорока пяти градусов. Спать почти что невозможно. Но это только почти, потому что спать всё равно надо, и кое-как ухитряешься пару часов поспать.

 

 

Сколько дум передумано, сколько мыслей прошло

Под унылое пение ветра, под волны монотонный напев…

Надо мной небо вечно туманное и седой океан подо мной.

О тебе лишь мои все мечтания, о любимой, желанной родной.

 

Не пройдёт наша молодость зрелая –

Прочь вы, чёрные думы-ужи.

И не плачь ты, пурга озверелая –

Слышишь?! В сердце огня не туши!

 

Знаю, всё преходяще – желания,

Радость дружбы, блаженство любви,

Тайны бывшие станут нетайными,

Страсти стихнут, угаснут мечты…

 

И быть может, под старость забвение

Будет в том, что порой вспомянёшь

Эти дни – дни тревог и волнений,

Дни, которых уже не вернёшь…