Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о публикациях «Нового мира», 2017, № 3: о биографии Владимира Ленина, написанной Львом Данилкиным, о статьях Сергея Нефедова о Февральской революции, Евгения Берковича об Эйнштейне, Леонида Карасева об «онтологии языка» и пьесе Елены Исаевой «Тюремный психолог».

Владимир Ленин выступает в Таврическом дворце. Апрельские тезисы

Годовщину русских революций «Новый мир» отмечает еще одной, после опубликованной в августовском номере, главой из книги Льва Данилкина «Владимир Ленин» (фрагмент размещен на сайте) (выход под маркой «ЖЗЛ» ожидается). Действие отнесено в канун Октября: 1917-й, Ленин только вернулся из-за границы… Представляется, что аудитория, для которой Данилкин творит своего Ленина (притяжательное местоимение порождает двусмысленность вполне уместную: данилкинский Ленин, по замыслу автора, должен стать «своим», закрепиться как наиболее актуальный), – это право-либеральная (у левой свой и так имеется) молодежь в возрасте до 30-ти, хипстеры и к ним примкнувшие; а данной аудитории если какой Ленин и нужен, то не символическая фигура со знаком плюс либо минус. Им интересно, думается, во-первых, к чему этот человек на самом деле стремился, чего хотел и, во-вторых, как он действовал, осуществляя свои цели. В том, что касается второго, Данилкин социопатические черты героя ничуть не пытается смягчить и даже подчеркивает (ощутимо любуясь); в том же, что касается первого, то есть устремлений, он дает взвешенную апологетику.

Ленин, по Данилкину, цитирую почти дословно, человек, который действует как авантюрист, не будучи авантюристом. Перед нами разыгрывается one-man show – в каждый момент которого, чтобы ни совершалось: эпатажная ли провокация врагов и единомышленников или какое-нибудь «простое», доставляющее удовольствие занятие вроде купания, Ленин помнит о единственном, что для него значимо, сосредоточен на этом, движется к этому. Слово «фанатик» вызывает ассоциации с грубыми внешними проявлениями одержимости, навязывает нашей фантазии образ аскета, монолитно-цельного, хмурого «человека из железа». Здесь же не самый человечный, отнюдь, а самый как бы человеческий человек, временами «разбросанный», слабый, «живой», противоречивый, непредсказуемый … но под этим лоскутным одеялом человеческого – каленый рационализм. Типичный социопат, скажет психолог. Нет, не типичный – Ленин, скажет Лев Данилкин. Так, балансируя между распознаванием психотипического и удержанием в памяти масштаба роли, обессмысливающем всякий разговор о «типе», при этом сохраняя невосприимчивость к чужому энтузиазму, и увлекаешься вслед за Данилкиным по ленинским местам, трудам и дням.

 

Фото: Волынский полк, восставший 27 февраля 1917 года

Статья Сергея Нефедова «Личный враг императора» («Философия. История. Политика»), отсылающая к чуть более ранним событиям и преподающая их с совсем иных позиций, дополняет текст Данилкина как один окуляр стереоскопа – другой. Из нее становится понятнее, почему революция удалась не, допустим, «октябристам» во главе с Гучковым, а большевикам во главе с Лениным: у последних не было фанаберии. Ахеронт, хтонические темные воды – вот что такое рабочие как для власти, так и для либеральной интеллигенции, которая позже устами «социального расиста» (аттестация Данилкина) Булгакова дооформит свой образ пролетария в проекте «Шариков». Профессор Преображенский действительно создал Шарикова как создают любую химеру, любой симулякр, и задолго до провозглашения государства рабочих и крестьян.

(Смотрите также  - о событиях Февральской революции статью Сергея Нефедова «Астория» - «Новый мир», 2016, 10)

 

Кадр из кинохроники 1933 года: Эйнштейн прибывает в Америку. Википедия

Статья Евгения Берковича (рубрика «Мир науки») «Альберт Эйнштейн: “Большевики мне больше по вкусу”. Автор теории относительности о Германии и России» фокусируется на «развилке» в судьбе Альберта Эйнштейна: 1933 год, ученый только что эмигрировал из гитлеровской Германии, его временная «база» – Принстонский университет, где ему готовы создать «все условия», лишь бы он связал свое славное имя с этим научным центром, но тут приходит предложение постоянной ставки от… ректора Саратовского университета. Как мы знаем, Эйнштейн выбрал США, а не СССР. Эпизод как будто слегка (исторически-)курьезный и вместе с тем показательный: мол, прозорлив оказался нобелевский лауреат, не поехав туда, где его непременно вскоре подвели по какой-нибудь «шпионское» дело и уничтожили; что ни говори, а светлая голова светла во всем.

Однако для меня в статье Берковича дан пример с точностью обратного: как может быть непрозорлив, да попросту слеп умный и принципиальный, не видя одного и того же в двух идентичных случаях. Называя себя непримиримым противником тоталитаризма – и последовательно будучи им в отношении нацистской Германии, что более чем предсказуемо; деятельно поддерживая коллег, терпящих лишь только потому, что они евреи или недостаточно лояльны; вообще обладая общественным темпераментом и стремясь помогать тем, кто оказался невинной жертвой; а главное, с самого начала разглядев тоталитарную, античеловеческую сущность сталинского государства, Эйнштейн не опознал проявления этой сущности, то есть подобной чинимому у него на родине расправы в известном процессе «Промпартии» 1930 года, который многих прежде симпатизировавших Советам оставил без иллюзий. Да, Эйнштейн вдруг поверил в справедливость разоблачения «вредителей» и «врагов народа», в заговор против Сталина – снял свою, вначале поставленную, подпись под коллективным письмом протеста западных интеллектуалов, возмущенных явно сфабрикованным делом. Ну хорошо, не «вдруг», а позволив заморочить себе голову советским агентам влияния, кстати оказавшимся среди его знакомых. И все равно применительно к такой «светлой» голове per se, какой стал Эйнштейн и для тех, кто понимает теорию относительности, и для тех, кто ее не понимает, это воспринимается как «вдруг». Понятно, от заблуждений никто не застрахован, всякое бывает, не сотвори себе кумира и т. п. Но, с учетом этого «всякого», так ли уж важно, в пользу Принстона или Саратова был сделан выбор?..

 

Бульканье пузырей, как источник слов во многих языках мира

Под рубрикой «Опыты» опубликовано эссе Леонида Карасева «Язык как перевод». Всем, кому это имя многое говорит, говорит оно о том, что предметом рассмотрения философа теперь, как и прежде, станет онтология, преломляющаяся в слове, будь то слово как литература или слово как единица языка. Мало кто из пишущих (и, вероятно, сюда следует добавить регулярно читающих) тексты не предавался сомнениям: переводим ли мир на язык языка? Переводим, утверждает Карасев. Онтология живет в словах, называющих самое основное. Доступная нам в ощущениях реальность и реальность, абстрагированная языком, не так далеки друг от друга, как порой кажется всякому, кто подвязался в качестве «профессионального переводчика». Означивание не возвело стену между нами и миром. Доказать это автор берется с помощью одного природного звука, подарившего бытие целому огромному и разветвленному семейству слов. Но в чем тут суть и что за звук оказался столь плодотворен для вселенной смыслов, пусть читатель узнает из первых рук.

Елена Исаева

Среди прозы номера хочется выделить «монопьесу» Елены Исаевой «Тюремный психолог». Не сразу прощупывается второе, чисто художественное дно этого текста, на первый взгляд несколько душного в своем доскональном воспроизведении «стандартной модели», которую опять же с первого взгляда узнает каждая… третья?.. читательница. Разумеется, ценность текста, как и спектакля по нему, далеко не только в том, что он может помочь женщине на том конце коммуникации автор – публика решиться-таки и порвать-таки деструктивную любовную связь, пока та не довела до плохого. И не в том избитом повороте, когда субъект оказывается на месте объекта (где-то к середине становится ясно, почему звучит этот исповедальный монолог). И не в той опять же тривиальной мысли, что ни один из нас, хоть и находится по эту сторону решетки, не имеет пресловутой свободы, которую так боится потерять, трепеща тюремной камеры. Думается, что главное, ради чего стоит снять эти немудреные слои и добраться до дна: понимание механизма происходящего не отменяет происходящего. Без труда ставит себе диагноз героиня-психолог, но называние не срабатывает избавительно, как в сказке про Румпельштильцхена. Видно, иногда ясность зрения и рефлексия бессильны против той тяги, которая заставляет и отдельного человека, и отдельное общество пройти путь до конца.