Метаязык

    Гостиница оказалась отличная, одна из лучших в городе, – но этот факт только еще больше раздражил его.

    Войдя в просторный номер, который с порога уж показался ему каким–то тошнотворно–сиреневым, он наполнил его сухим мучительным кашлем, бросил рюкзак на покрывало с идиотскими золотыми лилиями и, не снимая обуви и пальто, недовольно морщась на всё и кутая нос в шарф, принялся бродить по комнатам в поисках маленькой коробочки на стене, регулирующей подачу воздуха.

  Обнаружив коробочку, он некоторое время, близоруко приближал к ней лицо и раздраженно тыкал в маленькие кнопки длинным красным пальцем с аккуратно подточенным широким ногтем, то и дело снова заходясь приступами не схватывающего мокроту кашля.   

  Наконец, мерный шум поступающего в комнату воздуха прекратился.  

  Мужчина снял с себя дорогое пальто, бросил его на бескрайний, словно озеро, лакированный письменный стол, стоявший у стены; затем, помявшись на месте, стянул с ног один об другой, не расшнуровывая, ботинки. Второй долго не давался, и он в, конце концов, откинул его раздраженным движением в сторону. Башмак улетел в дальний угол номера и лег там на бок, похожий на раненого зверя, под тяжелой перевязанной золотым шнуром с парадными кистями гардиной.  

  Мужчина сел на покрывало и стянул со ступней носки. Затем вдруг, сам не вполне понимая зачем он это делает, встал, прошел босиком в смежную комнату к круглому столику, стоявшему под торшером у кресла, и с кривой ухмылкой водрузил один из носков прямо на букет свежих гиацинтов, клубящийся над столиком в круглой китайской вазе. 

  Проделав это, он почувствовал некоторое облегчение. 

  Затем вернулся в гостиную и оттуда прошел сразу в ванную, оставляя за собой на пушистом светло–синем ковре кроваво–черный след – темных брюк, красного свитера, и смятой и мокрой от пота бордовой майки...  

  В ванне он с неудовольствием осмотрел свое тело: словно слепленное из желтого теста, оно отекало возрастом, неумеренными едой и питьем, и болезнью, –  на лице же с черными ободами глаз с недавнего времени появились новые бугры и провалы.  

  Кашель вновь охватил его, и он нагнул к раковине лицо.   

  – Зараза!.. – прохрипел он несколько раз в отчаянии между приступами.  

  Когда в груди успокоилось, мужчина несколько раз сплюнул в раковину, потом выпрямился и снова посмотрел на себя в зеркало, на сей раз прямо в свои ставшие после приступа красными, словно кровавые Луны, глаза.  

  – Как все надоело, – сказал он сам себе медленно и зло, – Как же все это надоело...   

  И тут же пожалел, что это сказал, потому что вдруг ощутил, что подобные слова говорят вслух себе наедине только в книгах или в кино, а в настоящей жизни за этими словами ничего нет, – кроме того, что они значат.  

  Он попытался взбодрить себя, вспомнил, как шутил с коллегами и клиентами насчет двух вещей, которые ему были особенно ненавистны в гостиницах. Первая – сдирать упаковку с маленьких брусочков мыла. Он сравнивал эти брусочки с энергичными дамами, подвергающимися попытке изнасилования, – брусочки ни за что не желали разоблачаться. Вторая вещь, которая ему не нравилась в гостиницах – разгадывать всякий раз, как именно очередной дизайнер душевых смесителей решил сделать простое сложным, смутив все привычные представления человечества об устройстве водопровода. Девушкам и женщинам, обычно, очень нравились эти формулировки, они находили их смешными и меткими, и он много раз слово в слово повторял их на званых ужинах и приемах. Вспомнив, как хорош он бывал в такие минуты, когда объяснял женщинам про брусочки и душ, мужчина попытался улыбнуться, но тут же снова страшный кашель неожиданно с хрипом вырвался из его горла. 

  Задыхаясь от новой серии пытки, он вновь нагнулся над раковиной. 

  – Ах, чтоб!... 

  И все кашлял, кашлял.  

  – Ах, чтоб! Чтоб!  

  Через четверть часа он лежал под одеялом, обмотав шею шарфом, надеясь быстро заснуть, прислушиваясь к шуршащей незнакомой тишине номера. Он выпил целые полбутылки сиропа от кашля, затем напился горячей воды, вскипятив ее в похожем на маленький космический корабль чайнике, – приступы на время прекратились.  

  Засыпая, он думал.    

  Он думал о том, что пятьдесят лет – странный возраст. Это возраст, в котором человек как будто просыпается от сна к настоящей осознанной жизни. Но просыпается он не в постели, а как бы за рулем автомобиля. И видит, что все время, пока спал, куда–то ехал, и что кто–то все это время управлял автомобилем. И вот, он оказался где–то.  

  Где?  

  «Пока я спал, – подумал вдруг мужчина горестно, – Я заехал черте–куда. Вокруг – грязь, нелепость, уродство. Какие–то гиацинты в китайских вазах. Золотые лилии на покрывалах.  А сам я – переломанный. И автомобиль увяз в грязи. А скольких я переехал, покалечил по пути?»  

  Он вздохнул и повернулся на бок, подоткнув плотнее шарф на шее.  

  «Нет, –  подумал он решительно уже в новом положении, – Это болезнь моя так рассуждает. А мне нельзя расклеиваться. Организаторы оплачивает для меня лучшую гостиницу в Питере, а мне видите ли, не нравятся в ней гиацинты!..»  

  – И чем же ты заслужил такое внимание жюри? – вдруг тихо спросил его голос из темноты.  

  Мужчина замер. 

  «Я писатель, я работал, – ответил он через минуту в ночь, – Я профессионал. Читатель для меня – прежде всего, читатель».  

  – Ты врун, – усмехнулся голос, – Читатель для тебя пустая темная бочка, куда ты врешь, наслаждаясь эхом своего голоса.  

  «Литература скорее мертва, чем жива».  

  – Твои первые рассказы были сродни рвоте. Но с тех пор ты глубоко вник в детали дела, ты все сам прекрасно знаешь. Теперь ты шут гороховый, который с глубокомысленным видом строит схему. Куда ты заехал, Андрей?..  

  Мужчина открыл глаза и некоторое время, не мигая, смотрел в темноту. 

  "Я пишу правду. Я точен в выражениях". 

  – О, это уже не в первый раз, – безжалостно продолжил голос, – До тебя было много таких, но ты хотел быть первым, кто сможет удержаться …   

  «Что ты хочешь? – мужчина вновь закрыл глаза и заскрипел пружинами, – Людям, и даже понимающим в литературе, нравится то, что я пишу. Не моя вина в том, что языком не сказать правды. Мы живем в безжалостном мире. Все в нем – игра. Я занимаюсь своей игрой, другие – своей. Писателю, как ученому, исследующему мир, интересно делать допущения. Я не совращаю людей, моя работа – вскрывать логическое пространство мира в абстрактной задаче…»  

  – И где твоя дочь в этой абстрактной задаче? 

  «Оставь! Даже Иисус говорил, что бедные и убогие духом будут всегда. Общество вылечит профессионализм, а не благотворительность».  

  – А что делает носок на букете гиацинтов? – вкрадчиво спросил голос из темноты, – И откуда было это «Как всё надоело» в ванной?  

  Неожиданно к мужчине вернулся кашель.  

  Кашель дразнил, колол, щекотал легкие. Он словно играл с ним, звал в свою игру адским накапливающимся в груди узлом. Мужчина несколько секунд терпел, потом сел на кровати и зашелся в приступе. Он хрипел, сипел, рычал, бил себя кулаками в грудь. Но кашель, выходя из него, только раздирал ему горло, не «цепляя» сидящего в легких зверя, не в силах выманить его наружу и раздавить.   

  Вместе с кашлем, мужчина выхаркивал из себя слова:  

  – Мне нужны деньги, черт побери! Мне нужны деньги, чтобы плюнуть на всё и уехать с женой и детьми далеко–далеко. Проклятье! В Австралию, в Аргентину, в Южную Африку! Пытка! Никогда больше не появляться на этих конкурсах! Никогда больше не писать... Ах, как жжет, жжет! Отдых… Семья… Дайте мне новое и правильное...   

  Не поворачиваясь, он протянул руку, схватил с тумбочки бутылочку с сиропом, открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Через мгновение его стошнило на пол, - еще через минуту, без сил, весь красный, он повалился на подушки.  

   Он кашлял всю ночь. Сон так и не пришел к нему.