Prev Next
.
.

Блог

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Мост через Проню. Рассказ о лете 93 года

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 1872
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

– У меня скромный талант, ну как у Молчалина, не талант творца - талант понимания. Вот человек пишет книгу, а люди его плохо понимают, люди вообще плохо понимают. А я могу понять, что человек говорит, даже если он не договаривает или в словах путается. Понять и так пересказать, что другим тоже станет понятно. И все… Это, наверное, немало, у многих и этого нет. Талант понимания – это тоже редкость, но все равно это маленький талант, ненастоящий, такой, знаешь, талант-последыш. Настоящий талант у меня был и это – вот хоть смейся – талант поэта. Я бы и сам смеялся, если бы не увидел…

- Сильное заявление. Мне вот всегда казалось, что талант только со стороны видно. Вот если все в голос говорят: он талантлив, тогда, может, и есть талант. Да и то не факт. Вот про тебя такое говорили?

- Когда мне исполнилось 33, я почувствовал, что пора. Я стихи-то с детства писал, ну как все. Потом у меня стало уже не как у всех. Что-то уже по-настоящему стало получаться. Книжку издал. Вполне дельную. Но я-то понимал, что это все подступы. Медленное созревание. А тут как будто тягу почувствовал, мощную, как на взлете. И врубил форсаж. Я писал по 20 часов, почти не спал, совсем не пил, много, много курил и все время чай заваривал – крепкий, чифирь, практически. И вдруг все мои замыслы стали воплощаться. Стихи и поэмы, над которыми я думал годами, завершались буквально за минуты. И тут же приходили новые… Что-то получалось лучше, что-то – хуже, но все точно так, как задумал. Такая материализация чувственных идей.

- Как у графа Калиостро?

- Как у Пастернака. Он говорил о лете 1917 года, когда он писал «Сестру мою – жизнь»: стихи рождались сразу во всей случайности и силе. Вот у меня так было. Я за сутки – с семи утра 22 августа до девяти утра 23-го – написал целую трагедию, больше 700 строк белым стихом. Не потому что не мог рифмованным – я тогда все мог, потому что так было надо… Я ее закончил и продолжал писать. Усталости не было. Абсолютная бодрость сознания. Это продолжалось почти три недели… А потом я вдруг почувствовал – не понял, а именно почувствовал, что сквозь меня шел световой поток… Я его не замечал, пока он был. Я его почувствовал, когда он кончился, прервался, вдруг среди бела дня… Я страшно испугался и растерялся. Помню, правил какие-то строчки. Подумал – дело в них, попытался зачеркнуть, откатить назад, восстановить эту световую силу, поймать ее снова… Но нет, нет… Она больше не вернулась… Но я все время помнил об этом, ждал… И сейчас помню, правда, не жду уже. Этого не будет. Я знаю. Дело не в том, что я тогда писал – это было неплохо, даже, наверно, хорошо, но это только приближение к настоящему звуку – а я этот звук слышал. И предназначался этот звук только мне. Никому больше. Дело не в том, что у меня силы кончились, физические силы. Я бы мог еще работать и работать – отоспался бы и вперед. Нет, дело не в этом. Не в этом. Не в этом. Дай сигарету…

- Держи. Хлебни немного. А то тебя что-то трясет слегка.

- Да. Спасибо. Меня отвергли, меня не сочли достойным. Безо всяких объяснений. И талант тут не причем. Талант был – и настоящий. Просто его отказались принять. Отказались. И тут не спросишь почему. Потому что ответа не будет. И тогда все кончилось. Я был близко, я был страшно близко, я уже почти… И тогда выключили свет. И все погасло… Мой талант оказался не нужен.

- Людям? Рынку?

- Да не рынку, упаси Господи, плевать мне на все эти рынки. И на людей плевать. Все было во сто крат серьезнее, там игра шла на вечность… По сравнению с этим все деньги, власть, слава даже – пыль дорожная. Я помню, как это было, точно до деталей помню, как это было. Утро, не раннее, часов одиннадцать… День теплый, но облака, несолнечно… Стол, рядом наша с Олей тахта, мой лаптоп IBM – тогда это редкость была совершенно запредельная, мне Женя дал поюзать, он их продавать пытался… И слова на экране плотные, полные… И вдруг – ничего не изменилось, но только вместо слов – буквы, буквы, буквы… Петрушкина радость. И я - еще секунду назад повелитель стихий – вдруг жалкий, ничтожный, выброшенный человек… Мечется по комнате – глазами хлопает, бормочет: почему? почему? почему?! Иногда думаю, может, все-таки дело в словах? В тех строчках, которые я тогда написал? Ну вот сказали мне: давай попробуй всерьез, а мы посмотрим, что ты можешь по-настоящему… Попробовал – прикинули, нет, этого твоего настоящего не надо… Но это такие жалкие рациональные объяснения. На самом-то деле я ничего не знаю. Только одно знаю – не нужен. Наливай.

- Ты что же думаешь, ты с ангелами разговаривал? С Богом?

- Ну, конечно. С кем же еще?

- Как Бёме?

- Скорей как Порфирий. Он в воспоминаниях о Плотине пишет, что вот Плотин был очень крут – он восходил в свет четыре раза, а сам Порфирий вот только раз всего. Вот и я один только раз сподобился. Получается, не так крут, как Плотин. А потом было веселое продолжение.

- Ну так повесели.

- Да, смешно, просто сил никаких нет смеяться. Когда это кончилось, я метался по квартире, а потом сник, ткнулся в подушку и уснул. И проспал почти сутки. Что-то мне странное снилось. Иду в тумане, но туман необычный, плотный такой, я его руками раздвигаю, как занавесы, и дальше иду. И кажется мне, что вот сейчас раздвину и выйду на свет. Но все никак не выхожу… И проснулся. Лежу, а глаза не открываю. Продолжаю спящего изображать. Вставать категорически отказываюсь, потому что не понимаю, зачем? Что мне дальше делать? В принципе можно вообще завязывать. Потому что непонятно зачем тянуть эту бодягу? Все уже было, ничего уже не будет. То есть что-то, наверно, будет, но это все уже несерьезные мелочи. Буду жить, как люди, программы писать, деньги зарабатывать понемногу. Или сопьюсь. Надо, думаю, собираться ехать в деревню Олю забирать с дочкой и в Москву вести. Стал квартиру в порядок приводить, заглянул под детский диванчик и ахнул: там семь бутылок водки лежат. Этаким стройным порядком. Достал. Поставил. Пересчитал. Семь аккуратных, правильных, “Столичных”. Этакий бравый отряд в стеклянных пиджаках. Интересное дело, думаю. Вот так подарочек. И что мне с ними делать? Мне как-то в голову не пришло, что водка не моя. Потом узнал. Это дедушка сделал такую заначку от бабушки. Заехал значит и у нас припрятал. Но мне это даже в голову не пришло. Ясно, не выпить мне столько. А выпить необходимо. Немедленно.

- А почему надо непременно все семь? Можно ведь и одной ограничиться на первый случай. А остальное отложить до лучших времен.

- Эх, молодежь. Ничего не понимаете в жизни. Я ведь знал, что никаких лучших времен не будет. Что это такой трагический финальный аккорд. Ситуация-то довольно дикая, или если по-умному – положение дел с очень низкой вероятностью. А ситуация с такой низкой вероятностью называется просто – это чудо.

- Прям так и чудо сразу! Можно же все рационально объяснить, вот дедушка…

- Да не думал я про дедушку вообще! Чудо – это именно ситуация с низкой вероятностью.

- А я думаю, что чудо это положение дел с нулевой вероятностью.

- Неправильно думаешь. Если событие происходит, его вероятность не может быть равна нулю. Если оно происходит значит как-то вписывается в возможное положение дел. Иначе нет никакой возможности это событие наблюдать. Нулевая вероятность – это разрыв в природе бытия. Может, и такое бывает, но это не со мной. Я все-таки земной вполне человек. Но главные чудеса потом начались…

- Невероятные?

- Нет, как раз маловероятные. А тогда звоню Илюше. Приезжай, говорю, дорогой. У меня тут сильный отряд в семь голов. Надо что-то с этим сделать. Илюша, человек отзывчивый. Как не помочь товарищу? Ладно, говорит, приедем. Ну и приехали они – Илюша, Танечка и Алеша. Я очень им обрадовался. Затосковал, видно, один-то в пространствах чистой формы. Из закуски – одни помидоры. Сидим, прихлебываем. И я взялся моим друзьям читать свои сочинения. Несколько часов читал. И так нам было хорошо. Водка. Помидоры. И стихи. Еще горячие. Прямо из печки. В общем напряглись и приговорили чуть не весь стеклянный отряд. Всего-то за ночь. Танька-то пила мало. А мужчины отнеслись к проблеме ответственно. Всего две бутылки осталось. Ребята уехали утром. А я упал и отрубился. Просыпаюсь и начинаю понемногу собираться в деревню. Пошел в магазин, купил спирт «Рояль» - это уже не себе, а в деревню в качестве жидкой валюты. Вещички какие-то побросал в рюкзачок. А потом думаю. Надо лаптоп взять с собой. Программу попишу в деревне. Взял. Надо, думаю, листочки – распечатку стихов тоже взять. Взял. Ну и водку захватил оставшуюся. И двинул на вокзал. Прихлебывая понемногу.

- Как же ты рискнул такую машину дорогую взять? А вдруг… Да мало ли что…

- Я об этом совсем не думал. Я вообще не думал. Представь – ты взлетел на какую-то невероятную высоту и потом тебя с этой высоты, что есть силы шваркнули об землю. Ты еще ничего не соображаешь. Ничего. Еще ничего у тебя не болит. Боль потом придет. Сначала только растерянность. Вот как же так? Был всем, а стал пылью. Сел в поезд. Возбуждение не проходит. Разговорился с соседкой по купе. Угостил ее. И как-то так душевно посидели… Я за ней даже немного ухаживал. Вообще от меня еще какая-то сумасшедшая сила шла, остаточная, конечно, но все равно мощная. Женщины это очень чувствуют.

- И ты ее...?

- Это вряд ли. Я может и сильный был мужчина, вот только вся сила в стихи ушла. Очнулся я под насыпью…

- Опа-на.

- Иду вдоль железки. Все вокруг незнакомое. Куда иду не понимаю. Но иду. И трезвею. И все у меня внутри холодеет, поскольку все отчетливее сознаю, что рюкзака нет. А в нем… В общем все в нем. И стихи все в нем, я же туда все копии сложил… А писал быстро, поэтому стихи помню плохо, а поэмы длинные не помню вообще, особенно ту что белым стихом… От нее только обрывки в памяти остались. Но постепенно до меня доходит, что в рюкзаке ведь был еще и лаптоп Женин. А он тыщу с лишним баксов стоит. А при моей тогдашней зарплате – это чуть не год работы, и то, если работа есть. И когда я это осознаю, понимаю, что это вообще-то полный пинцет. Иду значит вдоль насыпи в неизвестном месте и направлении и ничего почти не чувствую, только ледяной ужас. А не вижу почти ничего. Фонари-то есть, да вот только очки я где-то потерял. А я ведь близорукий, у меня минус чуть не десять. Тьма. Пустота. Полная безвидность и пустынность. Но продолжаю идти. Куда, зачем? Но я знаю точно, что идти куда-то непременно надо. С трудом различаю впереди некое строение. И сквозь алкогольный туман проступает осознание: да ведь это ж мост. Поначалу-то я этому никакого значения не придавал. Ну мост и мост, и пусть. Но потом я понимаю, что мост-то железнодорожный, и где я там найду узенькую дорожку пешеходную, как я там на мосту этом сориентируюсь… Подхожу и продолжаю идти… Преступаю со шпалы на шпалу – а подо мной далеко внизу чернеет вода. Промахнулся мимо дорожки. Стою, мучительно всматриваюсь. А на мосту как раз почему-то нет фонарей – только в начале и в конце. Тьма полная. Нет, думаю, я так не дойду до берега. Надо все-таки сориентироваться и найти эту дорожку. А если ее нет? Должна быть. И тогда я вижу, как на меня идет состав. На мосту две колеи. И я никак не могу понять, вот я стою на той, по которой он идет, или на соседней? То есть задавит он меня сейчас или мимо просквозит? Будь я потрезвее, наверное, я бы сообразил, где там левая колея, где правая. Движение вроде правостороннее. Или левостороннее? У нас ведь есть железки с левосторонним движением… В реку что ли прыгнуть в конце концов? Но там ведь тоже... если глубоко, тогда ничего еще, а если мимо воды? Или на мелководье на корягу? Но вместо того, чтобы делать что-то, я остановился и стал ждать. Поезд летит на меня, а я жду. Огонь, жуткий желтый огонь… А я стою как грешник в преддверии ада и задумчиво так взвешиваю свои грехи…

- Но все обошлось?

- А то бы мы сейчас с тобой водку пили?. Пронесся он мимо, чуть не скинул меня с этого моста воздушной волной. Я ведь там колебался, как мыслящий тростник. Потом я как-то сразу отыскал дорожку и по ней до берега спокойно так пошел. А тут и светать уже начало. Явился, значит, на станцию Проня. Понимаю, что я от немеряного количества выпитого и прочих переживаний сошел с ума и с поезда за одну станцию до своей. Но сошел даже не на станции, а на перегоне. Наверное, поезд затормозил, я и спрыгнул.

- А зачем?

- Ответа на этот вопрос я не знаю. Вероятно, глубокое помрачение сознания. Вообще-то я человек тихий, даже робкий. А тут – откуда что взялось? Вломился на эту станцию, прошел сразу в рабочее помещение. Поставил там всех кого нашел – дежурных, начальство местное железнодорожное - строго на уши. Кричал, плакал, чуть только по полу в падучей не катался. А может, и катался, не помню.

- Чего же ты от них-то хотел?

- Как это чего? Я хотел, чтобы они связались с поездом и нашли мой рюкзачок.

- А они?

- Они связались.

- И нашли?

- Нет. Им говорят: да, был тут такой сумасшедший пассажир с рюкзачком, да, вышел на перегоне, вот только он вместе с рюкзачком вышел. Я в ужасе, глаза закатываю и говорю им – а там женщины все были - вот, говорю, уважаемые гражданки, смерть моя пришла – в рюкзаке лежит компьютер и стоит он тыщу долларов, и мне без него не жить.

- Неужели твой товарищ Женя, ну который дал машину поюзать, тебя бы вот так прямо замочил?

- Вероятность такого исхода я оценивал как малую. Хотя кто его знает. Я же говорю, тогда для нас тыща долларов - это были очень большие деньги.

- Да, впрочем, они и сейчас немаленькие.

- Нет, сейчас все не так. Сейчас за тыщу зенени не стреляют. А тогда вполне могли. Но не в этом даже дело – я же, так выходило, обманул доверившегося и по всем естественным законам – повинен смерти. У Жени-то тоже лишней тыщи точно нет. А машинка-то на продажу была.

- История закручивается прям как детектив.

- Да какой детектив! Правда жизни по всей морде.

- Я имею ввиду в сюжетном смысле.

- Ну, может, в сюжетном... Я плохо ориентируюсь в детективах. Не люблю я их. Даже не столько не люблю, сколько скучно это.

- Детектив это скучно? Да что тогда весело?

- А вот такая жизнеподобная проза, она бывает веселей. Может, конечно, и скучней, но потенциал веселости в ней есть. А в детективе нет.

- Ты странные вещи говоришь.

- Почему странные? Детектив – если это хороший детектив, точно простроенный отточенный, как некоторые рассказы у Конан Дойля про Холмса или у По про Дюпона – такой детектив он ведь, как шахматы. Только шахматы, замусоренные всякими ненужными подробностями. Все фигуры на доске – игра при полной информации. Старушки с бузуками в кустах, которые в самый трудный момент принимаются всех плохих поливать, в таких детективах не встречаются. А если все четко обусловлено, тогда можно немного подумать – и догадаться. Даже, если догадаться не получится, все равно выходит предсказуемо. Писатель играет с читателем по правилам, правила рационально исчислимы. Это игра ровно на стоимость свеч. С нулевой суммой.

- Это ведь не так совсем! Полнота информации она же не дана изначально, она постепенно приоткрывается. А в этом-то и весь интерес.

- Ну, да, ну постепенно, все равно скучно. Чуда там нет. Маловероятное событие – эта самая старушка, она же голое насилие над сюжетом. А вот придет Раскольников в участок или не придет – это ведь непонятно. Скажет он: «Я убил» или не скажет, неясно. Да ведь и это не главное.

- А что главное?

- А все главное. Вот какой на нем прикид – главное, какой у Свидригайлова пистолет или каска какая у часового – тоже главное. Это ведь кусок жизни – и всеми своими ростками он в жизнь уходит и из жизни силу сосет.

- Я вот люблю детективы. И с тобой ни за что не соглашусь.

- И не надо.

- И что дальше-то было в твоем детективе?

- Бегаю я, значит, по стенкам с заходами на потолок, поливаю окружающее пространство слезами и матом, а железнодорожные женщины строго так мне говорят: ты завязывай давай и проваливай. Ну я оставил им свой московский адрес и весь в соплях и расстроенных чувствах пошел на электричку, надо же как-то добираться до Оли. В целом все очень херово. Когда человеку очень херово, к чему стремится этот человек?

- Вероятно, чтобы стало не очень херово?

- Неправильно говоришь. Это когда человеку слегка херовато, тогда, да, тогда он всяческие способы изыскивает, чтобы как-то справиться с хероватостью, и сделать жизнь несколько лучше. А когда человеку очень херово, он, конечно, не думает ничего исправлять, он погружается в глубину своего отчаяния и пытается там найти выход. Ну как Данте, который выходил из Ада через пасть Люцифера. Оказалось - самая прямая дорога. И кстати, сказать – единственная. Ну вот я тоже, как Дант, потащился во все тяжкие. Доехал до своей станции – до Шилова - и отправился в первый же попавшийся на дороге шалман, дабы опохмелиться… Там я что-то пил с какими-то молодыми людьми поил всех встречных, но постепенно продвигался к дебаркадеру, от которого катер идет в мою деревню. Но вот там меня подстерегал полный облом.

- Неужели все катера ушли в прекрасное далёко?

- С катерами все было в порядке, но их нужно было дождаться, а дожидаться я мог только в кабаке, который к моему несчастью на дебаркадере как раз был. И я там завис. Кончилось это плохо. Серьезные молодые люди, взяли меня под белые руки, бросили в какую-то белую тачку и увезли куда-то к ядреной матери. Деньги вытряхнули до копейки. И меня тоже вытряхнули в палисадник какого-то детского сада. Спустя несколько часов я очнулся и пошел пешком в деревню. Там не сказать, чтобы очень далеко, но километров-то десять есть. Иду и с каждым шагом мне все хуже и хуже, и не только потому что трезвею и отходит анестезия, а потому что начинаю четко осознавать, что в общем-то жизнь моя кончилась, настал всеобщий ее пипец, и никакого проблеска я уже никогда не увижу. Иду полуслепой по пустой дороге, надо мной небо синее и закат красный, и Ока тоже синяя, и стерня до горизонта желтая, красиво то есть все. И я один такой урод, который совершенно ни на что не годится и никому совершенно не нужен. Вот кроме, может быть, Оли. В целом-то я и ей не нужен, но так уж сложилась жизнь, что она почему-то вынуждена меня терпеть, пока я экспериментирую над живыми людьми – это ее слова. В общем иду. Зачем иду, понятия не имею.

- Ну можно сказать, что ты дошел по определенного предела – жизнь потеряна, рюкзак и деньги тоже. Разве цель была не в этом?

- Вообще-то я ничего такого никогда не хотел. Я всегда хотел, чтобы, как у Еременко, – все вокруг стоят, аплодируют, хвалят и деньги дают. Вот только ничего я не делал, чтобы добиться такого результата. Делал все всегда строго наоборот – так, чтобы никто даже не вздумал меня за что-нибудь похвалить, разве только такой же полный дебил, как я сам. И чтобы только конченому придурку пришло в голову заплатить хоть копейку за мои сочинения. В общем наш путь лежит не через тернии к звездам, а через жопу Люцифера в Чистилище. Там, конечно, тоже очень херово, но там есть надежда. Вот за эту надежду, которая едва теплится, и была вся борьба. Как только надежда истаивала, растворялась в пространстве, все становилось черным, а стоило ей вдруг промелькнуть – становилось легче, удавалось схватить добрый глоток кислорода и можно было продолжать свои абсолютно бесцельные попытки. Но когда я шел к парому, который должен был меня перевести на другой берег Оки, я понимал, что нету моих сил даже поднять ногу и сделать еще один шаг. Подошел к парому, стою, жду, когда наконец паромщик с другого берега сподобится перетащиться через реку. И как подумаю, вот приду я сейчас к Оле и ее радикально порадую – скажу, что потерял Женину машинку. И как она на меня посмотрит. И скажет… Или ничего не скажет. Жены - они ведь мудрые люди, они понимают, когда надо говорить – то есть матюгами, а когда надо собраться с мыслями и промолчать. Вот есть этот полный и оконченный мудак, когда-то я к нему неплохо относилась, и он вообще-то отец моей дочери. И сейчас ему очень херово. И он сам себя в эту полную жопу засунул. И выбор крайне простой: сейчас ему сказать просто и строго – знаешь что, дорогой, греби-ка ты отсюда, и чтобы глаза мои тебя больше никогда не видели. Или просто взять на себя все его беды и вместе с ним его вытаскивать из его же говна. Ну вот Оля почему-то предпочла этот второй вариант. Накормила. Нашла мне очки. Стали укладывать вещи, готовить нашу домушку к зиме…

- Она сильная и добрая женщина.

- Это правда. Я чего-то такое по дому делаю. А мне все хуже и хуже. Хрустальная ясность сознания. И пустота. И впереди и сзади. Думаю, может мне все это приснилось? Но проснуться не получается. Поехал на станцию в Шилово, к ментам пошел. Вот такие, говорю, дела. Они мне ласково так отвечают: да пошел ты на хрен, без тебя разнообразного дерьма вокруг полно. Поехал обратно в деревню. Через пару дней пришла машина из Москвы, грузовичок крытый. Наш с Олей товарищ прислал. Помочь нам выехать. Загрузили вещи, собак, кошку Симу, Оля с дочкой села в кабину. Я в кузов залез. Едем. И тогда стал я молиться. Я вообще-то крещеный – бабушка окрестила во младенчестве, тайно от родителей. Но не молился я никогда. А тут вот приспичило значит. Господи, говорю, ты там сидишь на белом облаке, весь в синих молниях и смотришь на меня. Видишь, Господи, какой я мудак. Ничего я не могу без тебя, ни стихи написать, ни машинку мою электрическую найти. Помоги мне, отнесись с понимаем. Ты ведь все можешь. Подари мне мою жизнь еще раз. Ничего я Тебе не обещаю, молиться я не умею, в церковь не хожу и не пойду, я даже верить в Тебя не выучусь. Сознание мое отравлено научно-техническим прогрессом. И не выйдет у меня так, чтобы по правде, без вранья, без купли-продажи. Но ведь Ты же милосердный, Господи. Ну что тебе стоит? И задремал совершенно обессиливший. Доехали до Москвы. Выгружаемся. Подошел к двери – и ахнул. Она вся оклеена телеграммами. Нет, не может такого быть. У меня все внутри дрожит. Оля говорит: «Ну что ты стоишь в нерешительности. Давай, собирайся в Проню, нашли твой рюкзачок». Да, говорю, рюкзачок нашли, а вот есть ли в нем моя драгоценная машинка – не ясно. Оля покачала головой: «Ну вот там и разберешься». Я позвонил на станцию, где по потолку бегал. Мне все подтвердили: «Да, рюкзак нашли, Таня – дежурная наша нашла, он у нее дома приезжайте». Дали адрес. И я поутру двинул. Еду и по инерции бормочу какие-то невнятные стишки, чтобы чем-то голову занять. Приехал, пошел по адресу. Дом отыскал быстро. Поселок-то маленький. Пристанционный. Стучу в дверь. Мне открывают. «А мы вас ждем!» Зовут меня в дом. И вот он мой рюкзачок. Заглядываю – вот она моя машинка. Все на месте. Таня и муж ее Алексей, божий человек рядом стоят. А у меня такая рожа, что они аж разулыбались все. Спасибо, говорю, вы мне спасли жизнь. А они: «Да, что вы, да ерунда, да бывает». Но чувствую приятно им. Очень приятно. Оказалось, что Таня была на станции, когда я там по стенкам скакал. А на другой день пошли они с мужем коров пасти, и она увидела рюкзачок – стоит под деревцем возле насыпи. Они рюкзачок развязали, и Таня руками всплеснула: «А я знаю, чей это рюкзак!» Дали мне телеграмму, да не одну. Меня не было в Москве, я там рядом обретался. А съездить еще раз в Проню – ума-то не хватило. Тут Алексей мне говорит: «Ничего в рюкзачке не тронули, но вот «Рояль» оприходовали, ты уж извини». Я даже не поверил такой скромности. «Да на здоровье! - говорю, – выпили и хорошо». Тут чувствую Алексея отпустило – действительно переживал человек, что «Рояль»-то использовали по назначению. Посадили меня за стол. Стали мы закусывать и выпивать, и радоваться все вместе счастливой находке. А у меня в рюкзаке лежала книжка записная – в ней мои копеечные доходы расписаны. Алексей эту книжку прочитал. Интересно было человеку. Да, говорит, совсем ты скромно живешь. Я отвечаю: «Если бы не вы, то и не знаю, как я из моих копеек выкроил целую тысячу долларов за машинку». Простились мы друзьями – не разлей вода, я чего-то им обещал – денег и подарков. Ничего, конечно, не прислал потом.

- То есть вот это было чудо?

- Да, это было чудо. Дара меня лишили, в угол загнали, но потом решили не добивать. И это меня, надо сказать, очень обнадежило. Думаю, раз уж у меня такие теплые и трогательные отношения с высшими сферами бытия, так, может, они мне не только рюкзак, но еще какой-нибудь талантик завалящийся подкинут – и подкинули. От щедрот. Ну и стал я таким вот толмачем.

- Вообще вся эта история отдает некоторой мистикой. Если не чертовщинкой.

- Нет, в этом смысле все чисто. Если бы здесь что-то темное было замешано, я бы почувствовал. Я тогда был весь, как открытая рана, каждый шорох во мне отзывался болью, каждое движение сфер. Нет, не было там никакой чертовщины.

- И ты тогда поверил в Бога?

- Конечно, нет. С чего это?

- Как-то в этом логики маловато.

- Да логики вообще никакой нет. Я тогда пережил настоящий кризис рационального сознания. Ты, конечно, можешь что-то такое загадывать, планы строить, и что-то может даже и получится. Но не потому получится, что ты планы строил, а потому что так звезды встали. Вот и все. Давай-ка выпьем за что-нибудь возвышенное и прекрасное.

- Это можно. За что?

- Давай выпьем за августовскую Оку, за синее небо над ней, за груду облаков. За то, чтобы люди меньше говорили и лучше понимали. За тишину.

- За Джона Кейджа!

- Тогда до дна.

oka-1.jpg

Источники иллюстраций

Железнодорожный мост. http://stoneman.ru/

Ока. https://skyandwater.wordpress.com

Комментарии