Prev Next
.
.

Александр Журов

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


На больную тему

Добавлено : Дата: в разделе: ЛитературоНЕведение
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2496
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Как сильно болят у нашего общества девяностые, мы видим по непрекращающимся запросам на повторение даже самого одиозного советского опыта – лишь бы чего не вышло и девяностые не вернулись (как будто искажения этого больного десятилетия не были прямым следствием предыдущих семи). Совсем недавно в карикатурной форме эта боль лавиной захлестнула и просторы фейсбука – те, кто считают себя либералами, взвились кострами (как сказала бы Анна Матвеева) во славу свободных лет своей молодости, а те, кто считают себя патриотами-государственниками, пытались решительно пресечь эту вакханалию ностальгической нежности «либералов» к себе лет дцать назад, расковыривая засохшие болячки до крови. В общем, с какой стороны ни посмотри – всё было как-то неловко и глуповато. Тем интереснее прочитать книгу Анны Матвеевой «Девять девяностых» – один из немногих примеров того, как можно адекватно говорить об этом времени.

Матвееву у нас принято с одной стороны недооценивать, с другой – удивляться, почему уровень ее читательской популярности не поднимается до вершин, взятых Людмилой Улицкой или Татьяной Никитичной Толстой. В самом деле, у нее хорошо написанная проза, причем написанная для читателя, открытая к нему, приглашающая и обещающая удовольствие от чтения. Возможно, в этой излишней открытости читателю кроются и причины относительно скромного (хотя в последние годы постоянного) присутствия писательницы в рамках премиальных сюжетов. Наша литература не слишком привыкла к беллетристике, и писатель, который прежде всего прочего умеет рассказывать истории, кажется чересчур легковесным.

Нарочитая беллетризация, подчеркнутая и демонстративная литературность – с искрящимися метафорами и неожиданными сравнениями – всё это входит в число фундаментальных характеристик рассказов Матвеевой и буквально бросается в глаза читателю, увлекая его. Здесь, конечно, есть и опасность – похоронить за деталью целое, тем более, что с деталями Матвеева управляется как правило убедительно, но общий уровень ее рассказов колеблется, а временами скатывается и в совсем уж «женскую прозу». Кажется, что как раз такого рода претензии писательнице уже предъявлялись ранее1. Но в случае со сборником «Девять девяностых» другая история. Сама тема, заявленная в названии, выстраивает всему этому буйству стиля дополнительную перспективу, превращая каждый рассказ (и едва ли не каждую закрученную деталь) – в часть общей истории девяностых. И, что еще важнее, предлагая некоторый способ говорения об этом времени, говорения, максимально удаленного от идеологии, максимально сведенного к амбивалентности литературы.

Матвеева пишет о девяностых без прикрас. И первое же предложение сборника («Я родился в самом начале восьмидесятых») сознательно или нет, но прямо отсылает к песне «Биография» группы «Кровосток» – пожалуй, главной песне про это время. В книге Матвеевой также есть все привычные составляющие мифа о лихих 90-х: безработица и трудная борьба за кусок хлеба, беспризорное детство и криминальные разборки, эхо чеченской войны и всепоглощающая мечта о загранице. Кроме того, основное место действия рассказов Матвеевой – Екатеринбург, что не добавляет оптимизма.

Однозначны и прямые характеристики эпохи: и рассказчик, и герои опознают время как дурное, как травму и катастрофу. Все эти определения никогда не ставятся под сомнение, однако рядом с ними то и дело открываются какие-то дополнительные измерения: рядом с брошенным детством вдруг является неподдельная детская радость от качелей «березка» и встречи с криминальным авторитетом, рядом с непролазной нищетой – счастье обустройства собственного кусочка мира, рядом с мечтой о Париже – не менее сильная и живая мечта о Екатеринбурге, том самом – из 90-х. Миф о лихом десятилетии Матвеева воспроизводит, но главным предметом ее прозы становится сама мифологичность этого времени (да и человеческой жизни как таковой), его странность и глубинная искаженность. И этой изломанности оказывается очень в пору пресыщенно-метафорический стиль автора, и даже сомнительные мелодраматические сюжетные повороты (например, загадочное усыновление и чудесный переезд в Англию) – в девяностые возможно всё. Рядом с катастрофой, провалом, безвременьем у Матвеевой обнаруживает себя возможность чудесного, и эта возможность не кажется надуманной, но как будто бы следует из самого устройства мира – по крайне мере в той пространственно-временной точке, которую рисует нам автор.

Всё это дает альтернативу идеологически заряженной черно-белой картине девяностых, что служит подкладкой многим сегодняшним спорам. Матвеева рассказывает историю девяностых, в которых можно было жить, можно было быть счастливым, хотя и большая часть времени уходила не столько на жизнь, сколько на выживание. И в этом нет попытки оправдать время или вынести ему окончательный приговор. Но есть попытка описать его, то есть прожить еще раз. А также есть и в принципе свойственное для Матвеевой внимание к личному переживанию типического в человеческой жизни. И кажется, что это тоже очень созвучно духу времени, когда небывалая ранее подвижность и разодранность социальной ткани стала фактом непосредственного и крайне болезненного переживания для целой страны.

Другими словами, за теми девяностыми, что встречаем мы на страницах книги Матвеевой, всегда есть что-то ещё – несводимое ни к криминальным ужасам эпохи, ни к шальным возможностям быстрого обогащения, ни к стоящим заводам, ни к появившейся вдруг свободе выбирать себя. Что-то между и что-то за. Жизнь как чудо, если вспомнить Кустурицу. Фильм, кстати, тоже – о том самом времени.


[1] Например: "но за этим хорошим письмом — бессмысленные истории о жизни (читай: ни о чём); как если бы Роман Сенчин вдруг научился хорошо излагать, но по-прежнему не знал бы, что бы такого изложить".  

 

Комментарии