День города под знаком рождественской звезды

125 лет назад, 3 декабря 1892 года умер Афанасий Фет.

…Так и по смерти лететь к вам стихами,

 К призракам звёзд буду призраком вздоха.

В своей предсмертной статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Виссарион Белинский писал: «Есть ещё особенный род врагов прогресса, — это люди, которые тем сильнейшую чувствуют к этому слову ненависть, чем лучше понимают его смысл и значение. Тут уже ненависть собственно не к слову, а к идее, которую оно выражает, и на невинном слове вымещается досада на его значение. Им, этим людям, хотелось бы уверить и себя и других, что застой лучше движения, старое всегда лучше нового и жизнь задним числом есть настоящая, истинная жизнь, исполненная счастия и нравственности».

В конце статьи он отмечает: "В прошлом году журналы наши были особенно богаты замечательными учёными статьями. Назовём здесь главнейшие. В «Отечественных записках»: «Пролетарии и пауперизм в Англии и во Франции» (три статьи); «Физико-астрономическое обозрение солнечной системы» Д. М. Перевощикова; «Северо-Американские Соединённые Штаты» (три статьи); «Открытие Генке и Леверье» Д. М. Перевощикова» и др".

Я задался вопросом, не эта ли статья русского астронома и математика Дмитрия Перевощикова о феноменальном обнаружении французским учёным Леверье планеты Нептун, предсказанного ещё Галилео Галилеем, подвигла молодого поэта Фета, так не любившего бросать взгляд свой на окружающие общественные процессы, откликнуться строками:

Здравствуй!

На половинном пути

К вечности здравствуй, Нептун! Над собою

Слышишь ли шумные крылья и ветер,

Спёртый нагрудными сизыми перьями? Здравствуй!

Впоследствии Жозефа Леверье награждают орденом Почётного легиона, избирают почётным членом Петербургской академии наук. Британская академия наук присуждает Леверье свою высшую награду — медаль Копли. Знаменитый астроном становится бессменным директором парижской обсерватории до самой своей смерти.

К слову, автор статьи об открытии Леверье профессор Перевощиков часто сокрушался по поводу того, что один из его способнейших учеников Александр Герцен, уехавший в 1847-м с семьей за границу, не предполагая, что покидает Россию навсегда, разочаровался в астрономии и в науке вообще (что распространялось и в российском обществе).

Однажды профессор сказал Герцену:

— Очень сожалею, что обстоятельства помешали вам заниматься настоящим делом. У вас, дорогой, поверьте мне, были прекрасные способности!

Герцен отшутился:

— Да не всем же за вами на небо лезть. Мы здесь, на земле, займёмся кой-чем.

Но Дмитрий Матвеевич продолжал сокрушаться:

— Помилуйте, какое же это дело? Читал я ваши статьи по философии... Понимать нельзя! Гегелева философия-с... Ей-ей, для меня — птичий язык. А небо!..

(Имелась в виду философско-публицистическая, а на самом деле просто издевательская, по мнению Перевощикова, работа Герцена «Дилетантизм в науке», где он называл учёных специалистов современными троглодитами и готтентотами.)

Нет точных сведений, что побудило Фета отозваться на великое открытие учёных-астрономов стихотворением «Нептуну Леверрье», но существует ещё одна версия написания оного.

Первым всенародным празднованием дня рождения Москвы было её 700-летие.

Инициатором этого благого начинания принято считать историка и публициста Константина Аксакова, который опубликовал в 1846 году в «Московских ведомостях» статью «Семисотлетие Москвы», где писал о высоком предназначении Москвы. Как идеолог славянофильства упрекал Петра I за перенос столицы в Петербург и высказывал мысль, что не худо было бы такую несправедливость исправить.

Аксаковская статья всколыхнула общественность двух столиц. И возобновились стихнувшие было споры, кто главнее и важнее.

Именно этого не желал Николай I, которому ещё заблаговременно напоминали, что грядёт 700-летний юбилей Первопрестольной. Он вполне резонно опасался, что страстный спор западников и славянофилов может перерасти в нежелательные политические события. И хотя официальная власть долго не давала согласия на празднование, общественность начала к юбилею готовиться.

Историк Михаил Погодин предлагал создать фундаментальные труды по истории Москвы, составить мартиролог московских святых, описание монастырей и церквей, отдельно рассказать о Московском университете, Почтамте, Английском клубе и других достопримечательностях города.

Вот что повествует певица, исследователь истории русского романса Елена Уколова по поводу сочинения в 1847 году замечательного романса, приписываемого позднее и Гумилёву, и Бунину, и Колчаку. На самом же деле сотворённого композитором Петром Булаховым и поэтом Владимиром Чуевским «Гори, гори, моя звезда…»:

— Созданию романса сопутствовало несколько событий, — уточняет певица. — В январе 1847-го московские власти решили отметить с размахом 700-летие Москвы. К дате приурочили множество творческих конкурсов — народ повально принялся петь и сочинять... Певцы, поэты, музыканты взялись за дело. Плюс Рождество: звезда, упоминаемая в романсе, скорее всего не символ, а конкретная рождественская звезда. Вдобавок потрясающее научное открытие, сделанное астрономом Леверье в конце 1846 года: он предсказал существование большой планеты, которую назвал Нептуном. А через два месяца её увидели в телескоп именно там, где указывал учёный...

Так что рождественской звездой вполне мог стать популярный в ту пору Нептун, резюмирую я. А молодой Фет, — творческий, ищущий, всё видящий, всё замечающий человек, — вполне мог принять участие в новогоднем праздничном шоу и сочинить к нему эти необыкновенные строки.

И звучат они очень напряжённо и заинтересованно. И чувствуется в них боль за дела земные, неблаговидные. И велика надежда на светлое будущее в образе быстро мчащейся в эфире-времени огромной планеты.

Что же это как не причастность к истории, прогрессу и к судьбе своей страны?

Здравствуй, Нептун!

Слышишь ли, брат, над собою

Шумный полёт? — Я принёс

С жаркой, далёкой земли,

Кровью упитанной,

Трупами тучной,

Лавром шумящей,

Мой привет тебе: здравствуй, Нептун!

Вечно, вечно,

Как бы ни мчался ты, брат мой,

Крылья мои зашумят, и орлиный

Голос к тебе зазвучит по эфиру:

Здравствуй, Нептун!

Фет резко отделяет художественное познание от иных его видов.

Он говорит, что с точки зрения предметности, художественные истины это ложь и чепуха. Художественное познание у него даже не столько познание, самопознание, — само чувствование. Недаром многие исследователи пишут о фетовском импрессионизме. Всё его творчество, статьи и письма пронизаны великолепной культурой красоты. Ценность красоты поэт видит в том, что она помогает человеку вырваться из обыденной жизни. Которая, по мнению Фета, течёт по законам Дарвина.

Наука не может помочь человеку вырваться из обыденной жизни. Она скорее делает человека циником и нигилистом. Не может помочь в этом плане и религия.

Фет был принципиальным атеистом и нередко высказывался о церкви весьма нелицеприятно.

Отвергает Фет и моральные ценности по причине их тесной связи с земными делами. Он пишет, что добро и зло — для человека, а красота — для художника, который выше человеческого. Ибо поэт и человек — это для него не одно и то же.

Вообще надо отметить резкое неприятие им тенденциозности, дидактизма, нравоучений, утилитаризма в искусстве. Надо также отметить, что красота для Фета не просто одна из многих категорий эстетики, а святыня. Спаситель.

Всем известно — путеводная звезда Фета — точность наблюдений, реалистичность воспроизведения духовного мира человека, живущего среди природы, меняющегося вместе с ней. Его увлекает противоречивая сложность развития природы и человека — их борьба, их взаимосвязь. Фет в наиболее совершенных своих стихотворениях прикоснулся к вечным темам, непосредственно связанным с бытиём человека, его мечтами о непреходящем, о прекрасном.

Узрев «самое её», Природу, как писал о нём Тютчев, Фет вместе с тем сумел прикоснуться к бытию, его тайнам. Фетовский человек вне социальных забот и общественных треволнений находится в постоянном и разнообразном общении и разговоре с природой.

В самых обыкновенных предметах Фет находит поэзию: садовник, грибник, охотник, агроном, астроном, фенолог, путник, лесничий. Если они внимательные читатели, то они найдут в стихах Фета десятки их интересующих подробностей. Мимо которых они прошли бы, если бы поэт не указал на эти подробности перстом стиха.

То, что является их специальностью или особым интересом, поэт в силу своего видения раскрывает в стихах с неожиданной даже для них стороны. Поистине возможности поэзии планетарны! Настоящей поэзии. Подробности в его поэзии укрупнены, увеличены в своём значении.

Тем самым они обретают силу символов — как под взглядом на планету Нептун из телескопа:

Птицей,

Быстро парящей птицей Зевса

Быть мне судьбою дано всеобъемлющей.

Ныне, крылья раскинув над бездной

Тверди, — ныне над высью я

Горной, там, где у ног моих

Воды,

Вечно несущие белую пену,

Стонут и старый трезубец Нептуна

В тёмных руках повелителя строгого блещет,

Нет пределов

Кверху, и нет пределов

Книзу.

Звёзды, планеты — Природа служила для поэта определением нравственных качеств человека. Фет мог бы вслед за Толстым сказать (он это и сказал своими стихами), что природа, духовное владение ею, даёт человеку «высшее наслаждение жизни».