Охота

Приду с охоты. Мною убиенных

глазами ощипаю глухарей.

Дробинки слез из глаз твоих летели

к ним сорок зим и все-таки попали.

Но знай – не я ответственен за падаль

деревьев и за чуткое старенье

затравленного зеркала в прихожей.

Предположу, что есть в моей природе

свет - ложный след хазарских псевдоподий

Рождественской звезды. И он ведет

прочь от пещеры, а точней, уводит

прочь от пещеры – хищника, и этим

все сказано.

Я наливаюсь беспокойным светом,

когда молчу. Я становлюсь плодом

светящимся – отравленным на этом

и зреющим на том.

И кто-то мной плюется через трубку

от спинки у кровати, без труда

сбивая финикийскую голубку.

Он попадает.

Уголками рта

без заед

улыбается для слова

прощального – и все-таки молчит.

Я – говорит – поэт. И уголками

коробится. Ты смотришь на него

и окаешь зелеными глазами.

И снова вспоминаешь Рождество

и пастухов и думаешь – для слова

еще не время. Потому - молчишь,

как Кибальчиш, и сетку птицелова

распутываешь пальцами на идиш.

А я перед тобою как Распутин,

стою – ужасный, черный, терпеливый,

молчащий на десятке языков.

Я жду гостей. Всего лишь жду гостей.

Но и теперь не соберу костей,

как требуется в той головоломке,

чтоб приравнять субботу к воскресенью.

Мне надо знать, что в этой перепелке

жила душа. Обгладывая кости,

испытывать иные угрызенья.

Так человек устроен: лопушок

любимых глаз – он знает – послюнявив,

приклеит Богородица на ранку.

За грязный рот, за рваные ботинки,

его простят и, выпоров, отмоют.

И он стоит весь в сперме и в слезах.

И ты меня прощаешь за неверье,

поскольку это – продолженье рода.

И скромное татарское надгробье

всего лишь груз, прижавший дыроколом

листочки, дабы склеились они.