Блог

110.

Увы, все так: шатался там и сям,

Кривил душой и выглядел шутом,

Спускал добро за грош; служил страстям

Изменчивым и не жалел о том.

Все верно, и на верность я глядел

С неверьем, но, клянусь, поверил вновь.

Вторая юность в блудный мой удел

Вошла – и с нею лучшая любовь.

Конец былому; бесконечен срок

Без мук, без пресыщенья, без вранья.

К чему терзать тебя, мой друг, мой бог,

Мой бог любви, к кому прикован я!

     Прими меня – обиду позабудь –

     В чистейшую и любящую грудь.

91.

Кто родом горд, кто неким мастерством,

Кто золотом, кто тем, что крепок, смел,

Кто соколом, кто псом, кто скакуном,

Кто модным платьем (я бы не надел).

У всякой страсти есть своя отрада,

Своя награда, свой предел мечты,

Но ничего такого мне не надо,

Я выше мишуры и суеты.

Твоя любовь отрадней для меня

Высокородства, дорогих камней

И сокола, и борзого коня,

И нет предела гордости моей.

     А вдруг меня разлюбишь на беду?

     Несчастье в том, что я несчастья жду.

Мне нравится этот хулиганский перевод. Пусть стоит отдельно.

90.

Возненавидь, когда угодно – или

Нет, если так, сегодня же, теперь,

Пока судьба да злоба не добили,

Стань наихудшей из моих потерь.

Наигорчайшей, только не последней;

Бей, только не в хвосте всех этих свор;

Ночную бурю зорькой беспросветной

Не увенчай, как плахой приговор.

Нет, если так, то первенствуй, иди -

А ты, душа, всю муку разом вызнай,

Чтоб все невзгоды, те, что впереди,

Одною стали бесконечной тризной.

        Брось мне в лицо последние слова,

        А там любое горе – трын-трава.

87

Прощай, поскольку нет тебя дороже,

Мне эта ценность, по всему, не впрок.

Претензией тебя не потревожу,

Моим правам, как видно, вышел срок.

Не удержу тебя без позволенья,

Но разве этот щедрый дар заслужен?

Нет, основанья нет для снисхожденья,

Вот мой патент, он более не нужен.

Ты, ценности своей не сознавая

Или мою завысив так счастливо,

Прими свой дар обратно; возвращая

Его, я поступаю справедливо.

     Я в дивном сне тобою обладал.

     Спал – был король, проснулся –нищим стал.

84.

Кто скажет больше, чем сказать сумеет

Бесценное «есть ты и только ты»,

И ни одно подобье не посмеет

Вобрать неповторимые черты?

Пускай перо непрытко у того,

Кто свой предмет с избытком не восславит,

Лишь скажет: ты есть ты - и ничего

Сверх этого, ни слова не прибавит,

Лишь спишет то, что писано не им,

Не исказив природного творенья,

И будет славен разумом своим

И слогом, полным блеска и значенья.

     Кому по нраву хвал колокола,

     Тому хулой становится хвала.

81.

Тебя ли эпитафьей помянуть

Мне выпадет, иль прежде сам в могиле,

Забытый, я сгнию, но посягнуть

На память о тебе и смерть не в силе.

Сотрется мое имя, но твое

Еще отсюда прогремит не раз.

Земля мне даст глубокое жилье,

А ты свое найдешь  в глубинах глаз.

В еще не народившихся глазах,

В людских глазах, мой отразивших стих.

Кто ныне дышит – обратятся в прах,

А ты пребудешь на устах живых.

     В устах, в дыханьях их – такую власть

     Имеет моя письменная снасть.

77.

Стекло отобразит уход красот,

Гномон – минут бесценных ровный ток,

А белый лист мгновенье сбережет –

В укромной книжке памятный листок.

Морщины в честной рамке что ни день

Напомнят, что могильный зев раскрыт,

А что по-воровски крадется тень –

Так это время к вечности спешит.

А что не в силах память удержать,

Доверь странице, и тебя потом

Страница эта станет умилять –

Дитя, твоим рожденное умом.

       Часы и зеркало отлистывают миги,

       Обогащая толщу этой книги.

73.

— Увы, ты видишь, увядает год:

В моих ветвях два-три сухих листа,

Озноб, изнеможенье, первый лед

На хорах, где ни птицы ни гнезда.

Увы, ты видишь, увядает день:

Еще мой луч вечерний не погас,

Но черная его смывает тень,

И ночь, как смерть, окутывает нас.

Увы, ты видишь выгоревший жар,

Золу на месте бывшего огня,

А все, что было – жизни лучший дар –

Все это пеплом сделало меня.

         Так знай же, что любовь твоя крепка

         Тем, что разлука вечная близка.

69.

К тому, о чем тебе твердит весь мир,

Ты б ни крупицы добавлять не стал,

Ты на устах, ты признанный кумир,

Твой враг и тот сплетет венок похвал.

По внешности и внешняя хвала,

Но те, кто глубже устремляет взгляд,

Хоть похвала их искренней была,

Тебя устами теми же хулят.

Они б нутра хотели красоту

Проведать по делам, и поделом

Невежи говорят начистоту:

Красив цветок, но пахнет сорняком.

        Откуда этот запах, что за грех?

       А в том беда, что привечаешь всех.

65.

С гранитом бронза, с твердью океан

И те печальной участи страшатся;

Где уж цветку осилить ураган,

Как прелести со смертностью тягаться?

Державе трав медовых чем держаться

Под пыльной бурей стенобитных дней,

Когда не смеют в прах не рассыпаться

Ни скалы, ни замки стальных дверей?

Ужасна мысль: свои же в темный ларь

Дары стяжает время; не вернешь,

Не перехватишь, спорый календарь

Вспять не слистаешь, прекратив грабеж.

        Лишь из чернил волшебной черноты

        Вовек сияют милые черты.

61.

Твоей ли волей не дает смежить

Мне веки неотвязное виденье?

Ты ль обрываешь сонной дремы нить,

Твоя ли тень обманывает зренье?

Не дух ли это, посланный тобой

Подглядывать убогий мой досуг?

Стыды какие сыщет ли за мной?

К чему такая ревность, милый друг?

О нет, твоя любовь не так сильна;

То лишь моя любовь, мой вечный страх,

Из-за нее мне ночью не до сна,

Вот я при ком, как стражник на часах.

       Я за тобой слежу бессонным взглядом,

       Когда я здесь, а ты с другими рядом.

57.

Каких еще невольнику забот?

Живу, твоим желаньям угождая,

А коли службы нет, то зря течет

Пустое время, устали не зная.

Не смею, не ропщу я на круги,

Что совершает часовая стрелка.

Все жду – вот-вот послышатся шаги,

Тоска слуги – подумаешь, безделка.

Не смею я и в мыслях вопрошать,

Где ты и с кем, кого ласкаешь взглядом,

Невольник я, удел мой ждать, гадать,

Как ты других счастливишь, тех, кто рядом.

       Был разум у любви, да вышел весь –

       Не видит зла, как ты ни  куролесь.

53.

Ты из каких субстанций сотворен?

Ведь каждому, мы знаем, тень дана

Одна, а у тебя их миллион,

Чужих теней, проникших времена.

Я опишу Адониса черты –

Подделка под тебя, напрасный вздор,

Елены лик? – но это снова ты,

И греческий тебе к лицу убор.

Речь о весне – и все вокруг цветет,

Об осени – скоту готовим корм:

Всё твои тени: красоты, щедрот,

В любой из всех благословенных форм.

      Но сердца верность выше красоты,

      Ты, как никто, в ней, и никто, как ты.

50.

Как мне в дороге дальней тяжело

Знать, что в итоге отдых и покой

Нашепчут мне, как много миль легло,

Как много миль меж мною и тобой.

Коняге лишний груз – моя тоска,

Он инстинктивно чует, чуть плетясь,

Что быстрота не тешит седока,

Поскольку с другом истончает связь.

К жестокой шпоре равнодушен он.

Хоть я со злости прибегаю к ней,

Ответом мне бывает только стон.

Бедняге больно, мне – еще больней.

       Стон стоном отзывается в груди:

       Скорбь впереди, а радость – позади.

46.

Глаза и сердце в схватке роковой,

Никак добычу им не разделить:

Глаза от сердца прячут образ твой,

Оно от глаз спешит его укрыть.

— Он здесь, во мне, в чуланчике живом,

Чью дверцу не пробьет глазной хрусталь.

— Нет-нет, - лишь в нашем зеркале двойном,

Что запечатлевает близь и даль.

Я мыслей ход, присяжных суд созвал,

Чтоб разрешить имущественный спор,

Из тяжущихся каждый слово брал,

И судьи огласили приговор:

       Глазам – черты прекрасные твои,

       А сердцу – сердце, полное любви.

43.

Зажмурясь, прозреваю, потому

Что мир дневной не стоит созерцанья,

А очи тьмы к тебе лишь одному

Стремят свои лучистые мерцанья.

И тень твоя светлит ночную тень,

Твой образ, тень, будь во плоти он явлен,

Затмил бы светом этот ясный день,

Так ярко он лишь тенью мне представлен!

Какое счастье выпало б глазам

Тебя увидеть среди дня живого,

Ведь ты и мертвой ночью, видишь сам,

Мне светишь среди морока слепого!

       Так, темные, проходят дни за днями,

       И только ночи светятся мечтами.

39.

Как мне достойным образом воспеть

Часть лучшую меня же самого?

Что толку самохвальством прогреметь,

Хваля в тебе себя лишь одного?

Что ж, если так, давай разъединим

И врозь отныне предадим судьбе

Две наших жизни, чтобы стал хвалим

Лишь ты, как и положено тебе.

Разлука – мука! Худшая из мук,

Когда б не мысль свободная одна,

Унылый мой не красила досуг,

Мысль, лишь одной любви посвящена,

       О том, что я разъят и потому

       Пою хвалу другому одному.

35.

Что толку ворошить вчерашний стыд:

У роз - шипы, в ручьях сребристых – ил,

Червь гадкий в сладком яблоке сидит,

Затменья искажают лик светил.

Грешат все люди, даже я, когда

Тебя стихами силюсь обелить,

Замять твой грех перед лицом суда

В моем лице, суча сравнений нить.

В одном лице истец, и адвокат,

Против себя я тяжбу завожу,

Веду войну, которой сам не рад,

Служу любви и ярости служу.

      Воришка мой, с тобой мы оба в доле,

      Теперь я твой подельник поневоле.

31.

 В твоей груди сонм сердцу дорогих

 Сердец, казалось, сгинувших давно;

 Там пир любви, там круг друзей былых,

 Всё, что во мне навек погребено.

 Как много непорочных честных слез,

 В залог любви невольно пролил я.

 На этот давний вклад процент нарос,

 Лихва любви, теперь она твоя!

 Ты ныне – усыпальница любви

 С дарами от возлюбленных теней,

 Их доли и права теперь твои,

 Твои и только – до скончанья дней. 

     Их образы сложились в облик твой,

     И ты за них за всех владеешь мной.

          27.

Усталость тянет рухнуть и уснуть,

Натруженные кости распрямить,

Но мысль уже пустилась в новый путь,

И путеводная ее уводит нить.

Мечта не устает меня манить

Тобой, к тебе; усердный пилигрим,

Я не смыкаю век и тщусь пронзить

Тьму, что знакома лишь слепцам одним.

Душа сквозь ночь незрячим зреньем зрит,

Являя тень твою – она, точь-в-точь

Как адамант, что в черноте висит,

Волшебно омолаживает ночь.

      Нет мне покоя: мельтешат в черед

      Жар грез ночных и груз дневных забот.

23.

Как на подмостках жалкий лицедей,

Кто тщится переплюнуть естество,

Кто, страх тая, неистовством страстей

Бессилит силу сердца своего,

Так я, страшась открыться, позабыл

Речей любви затверженный черед;

Мне чудится, что чудной страсти пыл

Своих же сил избытка не снесет.

О, дай же мне моих устами книг,

Дай вестникам немым звучащих уст

Поверх всего, что выразит язык,

Воззвать к любви, взыскуя встречных чувств.

     Читай любовь беззвучную саму,

     Очами внемли пылкому уму!

19.

Льву, Время, вырви когти; дай смолоть

Земле ее родных детей; спили

Клыки у тигра; Фениксову плоть

В его живой крови испепели!

Любую прихоть выведи на свет,

В какой угодно изойди гульбе;

Одно лишь преступленье, хуже нет,

Я запрещаю навсегда тебе:

О, не коснись зазубренным резцом

Возлюбленного чистого лица;

Пусть остается вечным образцом,

И выше пусть не будет образца.

      Попробуй, тронь! Я славно свил слова,

     В них молодость любви навек жива.

14.

Нет, не у звезд я вырвал приговор;

И пусть я с астрономией в ладу,

Но не затем, чтобы пророчить мор,

Сулить удачу, предвещать беду.

Нет, мне не вызнать в пять минут ничьей

Судьбы, ни пальцем ткнуть в источник бед,

Ни с государем не вести речей

О предзнаменованиях планет.

Лишь по сиянью неизменных звезд,

По блеску глаз твоих мой взгляд прочтет,

Что красота и правда прянут в рост,

Когда себя ты пустишь в оборот.

      А если нет – тебя унесший рок

      И правде с красотой укажет срок.

Продолжаем...

9.

Неуж, о вдовьих сетуя слезах,

Ты в одиночку век изгложешь свой?

Коль так, оплачет твой бездетный прах

Жизнь, как вдова, не бывшая женой.

Когда ж ты канешь, без следа, увы,

Жизнь убиваться будет тем сильней,

Что милый муж для мужниной вдовы

Запечатлен в глазах ее детей.

Гляди, как жизнь тратится, щедра,

Не преходя, но лишь перемещаясь,

А красота твоя, придет пора,

Сойдет, как цвет, не перешедший в завязь.

      В том нет любви ни к жизни, ни к живым,

      Кто так жесток к цветущим дням своим.

Продолжаю выкладывать эти переводы. Но сначала некоторая предыстория. Был некогда синий двухтомник Маршака с переводами из английской поэзии во втором томе, и там я много-много лет назад попытался прочитать эти сонеты, но они, в отличие от английских баллад, показались мне жуткой скукотищей. И начал я их переводить по чистой случайности. Как-то, опять же давным-давно, один приятель сказал: "А я тут несколько сонетов Шекспира перевел". И на мое замечание, что вот эту вот строчку, сейчас уже не помню какую, я бы перевел по-другому, ответил: "Ну и переводи, кто ж тебе мешает?"