1991, книги

Сплотка коротких рецензий в "Литературной газете" (1991, № 35, 4 сентября, стр. 10) в рубрике "Книжное ревю".  С приметами времени: "Цена этого увесистого тома, отпечатанного в Германии, смешная – 5 руб. 60 коп. Почему не 25 руб. 60 коп.? Подарок перекупщикам".

Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути». Издательство «Книга». М. 1991.

      «Есть блаженное слово – провинция, есть чудесное слово – уезд». Этой ностальгической нотой начинается мемуарная книга еще одного литератора-эмигранта «первой волны», умершего в Париже. Одна из многих книг наплывающей эскадры эмигрантской мемуаристики. Аминад Петрович Шполянский – поэт, фельетонист, пародист, сотрудник «Нового Сатирикона». К столетию со дня рождения – в 1988 году – стали появляться его поэтические публикации в «Огоньке», «Октябре», «ЛГ». Правда, у нас кого только не печатают, особенно если ласкающее слух слово – эмигрант. Но о Дон-Аминадо не раз восторженно отзывались самые строгие ценители. Бунин считал его одним из лучших русских юмористов. «Вы совершенно замечательный поэт», – обращалась к нему Марина Цветаева. Она же: «Я вам непрерывно рукоплещу – как акробату, который в тысячу первый раз удачно протанцевал по проволоке. Сравнение не обидное. ...И я сама такой акробат…»

       Мемуарная книга Дон-Аминадо, как определяет ее в послесловии Ф. Медведев, – «фельетон» вместо мемуаров. Написанная короткой, беглой строчкой (заставляющей вспомнить Дорошевича и Шкловского), она читается легко и быстро. Поверхностная, сумбурная, она так и пестрит знаменитыми и менее известными именами, названиями книг и спектаклей, так что местами она напоминает справочник, но, несмотря на это или как раз благодаря этому, хорошо передает аромат времени, «пену дней».

«На Западе ужаснутся (большевистской революции. – А. В.). Потом протрут глаза.

Потом махнут рукой и станут разговаривать.

– О марганце, о нефти, о рудниках, о залежах.

Из Америки приедет Абель Арриман. За ним другие.

Сначала купцы. Потом интуристы.

– Герцогиня Астор, Бернард Шоу, Жорж Дюамель, Андрэ Жид.

Икра направо, икра налево, рябиновая посередине.

Сначала афоризмы, потом парадоксы, потом восхищение:

– Родильные приюты для туркменов, грамматика для камчадалов, «Лебединое озеро» для всех!..

Из Англии явится мисс Шеридан и увековечит в мраморе Надежду Крупскую.

(…)

Ах, в этом есть языческое что-то…

Кругом поля и тракторы древлян,

И на путях, как столб у поворота,

Стоит большой и страшный истукан

И смотрит

в даль пронзительной лазури,

На черную под паром целину…

А бандурист играет на бандуре

Стравинского «Священную Весну»…»

Да, конечно, это «фельетон». А фельетон как жанр и не претендует быть глубоким и справедливым.

«Феликс Эдмундович Дзержинский питался одной морковью, иногда свеклою, а трупную падаль только обонял, и тоже нервно почесывал свою мягкую шатеновую бородку, еще сам не зная и не ведая, что у него золотое сердце, которое, спустя недолгий срок, открыл великий сердцевед, Алексей Максимович Горький».

Ну, тут все понятно – большевик, чекист. Ненавистью к «красным» нас не удивишь (она входит в «образ» белой эмиграции). А вот другая картинка:

«Соблазнитель малых сих, великий лжец и одаренный словоблуд, в одиночестве, в презрении, в забвении, дожив до глубокой опозоренной старости, умрет в Париже, в самый канун освобождения». Это кто? Это Д. С. Мережковский, которого Дон-Аминадо терпеть не может. И, как говорится, он в своем праве.

Мемуарист менее всего старается  скрыть свои чувства. Он открыто и осознанно пристрастен. И, странное дело, книга его, безусловно, жесткая, даже жестокая, злая, в то же время НЕ цинична (как циничны, например, подобные книги А. Мариенгофа).

Жаль, что в книге изданной нынче в серии «Полка библиофила», ни в аннотации, ни в послесловии не указаны ни годы жизни автора (1888-1957), ни год выхода его мемуаров в нью-йоркском издательстве имени Чехова – 1954-й.

Вадим Рабинович. «Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух». Издательство «Книга». М. 1991.

Поэт Вадим Рабинович, выпустивший несколько сборников стихов, как говорится, широко известен в узких кругах своей книгой «Алхимия как феномен средневековой культуры» (издательство «Наука». М. 1979), быстро ставшей библиографической редкостью. Эта  книга не случайна в его творческой биографии – позже мне приходилось слушать его публичные лекции на ту же тему.

Но он не забывает о поэзии, судя по его собственным стихам,  вмонтированным (в умеренных, впрочем, количествах) в текст нового сочинения. А сочинение это, предуведомляет автор, «не научное, хотя и ученое; не художественное, хотя и живописное».

Книга В. Рабиновича, который и раньше не разделял представлений о будто бы темном, невежественном средневековье, посвящена европейской учености IV-XIII веков. УЧЕНЫЙ, УЧИТЕЛЬ, УЧЕНИК, УЧИТЬ, УЧИТЬСЯ – вот ключевые слова книги.

Это книга о ЖИЗНИ ТЕКСТА и ТЕКСТЕ ЖИЗНИ. «Ибо нет – отдельно – текста и жизни. Они – если это средневековая ученость – всегда вместе», – объясняет исследователь.

Четыре главных персонажа – четыре «урока» – определяют структуру книги.

Урок Алкуина – «который,  наставляя Карла Великого, учил учить, неученых, имея в виду разгадать, как быть в этом мире, правильно читать начертанное и жить по истине».

Урок Августина – «который, исповедуясь перед собою самим, учил быть, вознамерившись прояснить, что означает чтить Первослово, учить Первослову и жить в согласии с ним».

Урок Абеляра – «который, с церковью в споре, учил не чтить, а читать священные книги, в надежде подвигнуть послушливых и боголюбивых быть самими собой, учить не по святцам и жить как на душу Бог положит».

Урок Франциска – «который не учил ничему, а только и делал, что жил».

Я думаю, что даже эти цитаты дают некоторое представление о манере этого «ненаучного» исследования. Местами В. Рабинович просто  переходит на язык метафоры.

Что хотелось ученым мужам IV-XIII веков? – «нарисовать небо смысла, расчертив небо на клетки; но прежде изобрести способ этого расчерчивания, выучившись умению расчертить и при этом, упаси Боже, не упустить этот запредельный, но светящийся, мреющий в посюсторонней материальности смысл; удержать в ладони святую воду, льющуюся меж пальцев; остановить золотой песок смысла, сыплющийся сквозь капиллярную перемычку песочных часов, отмеряющих медленно текущее время десяти вышеозначенных ученых столетий, осуществивших себя во имя раз и навсегда данного смысла».

Нисколько не желая обидеть автора, могу сказать – это ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ СКУЧНАЯ КНИГА. На любителя. Вероятно, не все раскрывшие дочтут ее до конца. Я, признаюсь, не дочел (наверно, я неглубок, или нетерпелив, или нелюбитель).

Полиграфическое исполнение книги превосходно, а по нынешним временам – удивительно.

Цена этого увесистого тома, отпечатанного в Германии, смешная – 5 руб. 60 коп. Почему не 25 руб. 60 коп.?

Подарок перекупщикам.

Зинаида Гиппиус. «Живые лица. Стихи. Дневники». Книга 1. Издательство «Мерани». Тбилиси. 1991.

Не было ни гроша, и вдруг алтын. Сразу – двухтомник Зинаиды Николаевны Гиппиус (1869-1945), представлять которую, думаю, излишне. Привязка к Грузии тут чисто биографическая – в 1885 году Зинаида Гиппиус с матерью и сестрам переехала в Тифлис, а в 1889 году в тифлисской церкви Михаила Архангела состоялось ее венчание с Д. С. Мережковским. Собственно, на данную минуту у меня в руках только первый том – со стихотворениями и дневниками, будем надеяться, что и второй – с воспоминаниями – не задержится.

«Петербургские дневники. 1914-1919» – это менее всего личные, частные записи «декадентской мадонны». Речь идет об «общественном дневнике» (определение самой Гиппиус), о публицистике – в дневниковой форме. «Дневник – не стройный рассказ о жизни, – объясняет Гиппиус, – когда описывающий сегодняшний день уже знает завтрашний, знает, чем все кончится. Дневник – само течение жизни… «Воспоминания» могут дать образ времени. Но только дневник дает время в его длительности».

Можно сказать, что дневники Гиппиус дают и ОБРАЗ, и ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ, зачастую в сжатой, афористической форме.

«ПРАВЫЕ – и не понимают, и не идут, и никого никуда не пускают.

СРЕДНИЕ – понимают, но никуда не идут, стоят, ждут (чего?).

ЛЕВЫЕ – ничего не понимают, но идут неизвестное куда и на что, как слепые.

Со всеми же вместе, что будет? С Россией?» (осень 1915 года).

И в то же время – запись от 2 августа 1914 года, на второй день войны: «Любить Россию, если действительно – то нельзя, как Англию любит англичанин. …Что такое отечество? Народ или государство? Все вместе. Но если я ненавижу ГОСУДАРСТВО российское? Если оно – против моего народа на моей земле?»

Мережковский и Гиппиус буквально полжизни положили на разложение русской государственности и Русской церкви. И вот в ноябре 1919 года Зинаида Николаевна с ужасом пишет, что «Диму» в оттепель погнали рыть окопы. Ничего, конечно, не нарыли. «Ассирийское рабство. Да нет, и не ассирийское, и не сибирская каторга, а что-то совсем вне примеров. Для тяжкой ненужной работы сгоняют людей полураздетых и шатающихся от голода – сгоняют в снег, дождь, холод, тьму… Бывало ли?» Конечно, в ненавистном Гиппиус Российском государстве этого (уже) быть не могло, а в том, что возникло на его руинах – будет еще не раз, как «норма». В январе 1920 года супруги перешли польскую границу, но есть что-то глубоко справедливое в том, что до этого «Дима» хоть раз рыл окопы.

К сожалению, с простым и смелым языком З. Н. Гиппиус, не несущим в себе ни тени былого «декаденства», контрастирует какой-то дикий стиль вообще-то содержательного предисловия Е. Я. Курганова. Судите сами. Союз с Мережковским позволил «юной красавице вырваться на огромные интеллектуальные просторы». Дом Мережковских в Петербурге был «одним из наиболее мощных оазисов русской духовной жизни…». Уже в первом стихотворном сборнике Гиппиус «начинает культивировать молитву, как очень емкую и перспективную литературную форму». Или такое: «Проблемно-эмоциональный фокус творчества Зинаиды Гиппиус – своеобразный экстаз мысли, бьющая через край мощная энергия мысли» (подчеркнуто мной. – А. В.).

         Но предисловия можно не читать.

С. Н. Дурылин. «В синем углу. Из старых тетрадей». Издательство «Московский рабочий». М. 1991.

     Впервые собраны воедино (хотя и с сокращениями) воспоминания, дневники, записи Сергея Николаевича Дурылина (1886¹-1954) – писателя, археолога, педагога, искусствоведа, историка литературы, театра, живописи.

      «В своем углу» – фрагменты мемуарного, автобиографического повествования не только о себе и своих близких, не только о себе и своих близких, но в значительной степени о старом уничтоженном быте. С. Н. Дурылин рассказывает, как люди жили – ели, спали, обставляли комнату. О том поражающем (самого мемуариста) обилии московских мест и углов, где можно было поесть или купить все нужное для жизни. О трактирах, лавках, рынках, о блинах, хлебах, чаепитиях. О ценах – что можно было купить на копейку и что на пятачок. О том, что в Москве того времени (80-90-х гг. XIX века и в начале века XX) невозможно было умереть с голоду, все – до самых нищих – были сыты. Эти страницы писались в годы войны (1941-1942 гг.), что, может быть, наложило на них свой отпечаток.

      «В своем углу» – записи 1924-1932 гг., когда – с небольшим промежутком – С. Н. Дурылин находился в ссылке (Челябинск, Томск, Киржач). Записи эти – самого разного рода и ничем «сюжетно» не связанные – тоже публикуются с купюрами. Среди них есть заметки мемуарного характера, но больше всего – размышлений автора «В своем углу» о волнующих его вопросах мировоззренческого, духовного плана: чем люди живы?

      «И все-таки никто никогда не ответил и не ответит на самый простой вопрос:

– Что делать, когда НЕ ВЕРИТСЯ?

…Как в физическом мире бывает: «дремлется», «спится», «не можется» – так в духовном мире у человека бывает: «верится».

…Что говорить старому человеку, страдающему бессонницей: «Спите, полезно спать!» «Знаю, что полезно, и спал. Когда был молод, а теперь вот НЕ СПИТСЯ», – отвечает он. Прописать брому? Прописывают, но и бром не действует: «не спится».

Чтобы почувствовать весь драматизм подобных размышлений, нужно знать, что в 1920 году С. Н. Дурылин принял священство. В 1922-м был арестован – попал в Бутырку, потом во Владимирскую тюрьму. За него хлопотали перед Луначарским. Ответ был: Дурылину помогут, если он снимет рясу. И он… снял. Что не спасло его от новой ссылки.

Об этой коллизии писал священник С. И. Фудель, чьи «Воспоминания» напечатал недавно «Новый мир» (№№ 3, 4, 1991), две главы в этих воспоминаниях посвящены С. Н. Дурылину: «Озирающийся назад уже и возвращается назад, уже изменяет любви. И С. Н. (Дурылин. – А. В.), и я, и многие из моих священников оказались не готовыми к тому страшному часу истории, в который она тогда нас застала и в который Бог ждал от нас, чтобы мы возлюбили Его больше своего искусства, своего страха, своей лени и своих страстей».

Как бы то ни было, Дурылин «возвратился» к миру культуры. Более того: стал замечательным деятелем отечественной культуры, человеком исключительной эрудиции, многообразных интересов и, что немаловажно, христианской закваски. Сделанное им велико (даже в количественном отношении) и по-настоящему до сих пор не издана в полном объеме его фундаментальная работа о Нестерове (в серии ЖЗЛ она выходила в урезанном виде).

Что же, история складывает порой «сюжеты», что и не снились лихим беллетристам.

Юрий Аненнков. «Дневник моих встреч. Цикл трагедий». Издательство «Советский композитор». М. 1991.

С точки зрения «содержания» – одна из лучших книг года.

С точки зрения «формы», то есть культуры (или точнее – бескультурья) издания,– одна из худших.

Юрий Павлович Анненков, потомок знаменитого П. В. Анненкова («Материалы для биографии А. С. Пушкина»), уехавший из России в 1924 году, был не только замечательным художником. Хотя им – в первую очередь. Он – автор хрестоматийных ныне портретов деятелей отечественной культуры (Ахматовой, Замятина, Блока, в том числе потрясающий «Блок в гробу» и др.), многих из которых мы представляем сегодня именно по работам Анненкова. Он – книжный график, автор классических иллюстраций к «Двенадцати» Блока, много работавший для журналов, в том числе для «Сатирикона»: как театральный художник сотрудничал со Станиславским Мейерхольдом, Евреиновым, работал в кино и писал о кино; как режиссер руководил «постановкой» праздничных массовых действ в Петрограде в 1920 году.

Анненков был талантливым прозаиком (под псевдонимом Б. Темирязев – «Повесть о пустяках», Берлин, 1934), талантливым мемуаристом. В рецензируемое издание вошли литературные портреты Горького, Блока, Гумилева, Ахматовой, Хлебникова, Есенина, Маяковского, Ремизова, Сергея Прокофьева, Замятина, Пильняка, Бабеля, Зощенко, Репина, Георгия Иванова – вместе с их рисованными портретами.

«Цикл трагедий» – не претенциозная красивость. В каждом мемуарном очерке Анненков старался выявить именно трагичность жизненной и творческой судьбы близких ему людей на изломах ХХ века. Сам автор оговаривается, что не претендует на объективный разбор их творчества: «Здесь просто записаны мои впечатления и чувства, сохранившиеся от наших встреч, дружбы, творчества, труда, надежд, безнадежности и расставаний. Моя близорукость, или – моя дальнозоркость, моя наблюдательность, или – моя рассеянность, моя память, или – моя забывчивость – несут ответственность за все, написанное на этих страницах».

Говоря о своей рассеянности, Анненков явно поскромничал.

Но рассеянность и забывчивость его нынешних издателей из «Советского композитора» поистине не имеют границ.

Дело в том, что перед нами репринт. Но репринт чего!

Нигде не указано, с какого же издания сделан этот репринт – страна? город? издательство? год? Когда писались и когда вышли в свет мемуары Анненкова?

Дальше – больше: в выходных данных книги нет никаких указаний на год выхода этого, нынешнего, репринта (фактически – 1991).

Мемуары выходили еще при жизни автора, поэтому в предисловии Вальдемара Жоржа есть год рождения Анненкова (1889), но нет года смерти (1974).

Внимательный читатель может догадаться, что книга Анненкова выходила после 1965 года (события этого времени присутствуют в мемуарах), но до смерти автора. На самом деле – Нью-Йорк, 1966.

Загадочным является еще и то, что предлагаемое нам издание – это только часть мемуаров Анненкова, включающих в себя двадцать шесть очерков. А где главы о Ленине, Троцком, Алексее, Толстом, Бенуа, Ларионове и Н. Гончаровой, Мейерхольде, Пудовкине, Татлине, Малевиче, Маковском?.. Глава о Борисе Пастернаке, которая была недавно напечатана в «Литературном обозрении» (№ 3, 1990)?

«Рисунок переплета и обложки Сергея Голлербаха» – читаем мы на странице 4. Где та обложка, где тот переплет?!

Нет слов.

От злости.

Марк Слоним. «Три любви Достоевского». Издательство «Советский писатель». М. 1991.

Книга в яркой обложке (твердом переплете). К литературоведению имеет косвенное отношение, хотя в магазинах продается в секции литературоведения и автор ее – филолог, написавший трехтомную «Историю русской литературы» (1950-1964) на английском. Марк Львович Слоним (р. 1894) покинул Россию в 1919 году, был одним из редакторов журнала «Воля России» (Прага, 1922-1932), сотрудником парижских «Современных записок»; написал – на русском – книги «Русские предтечи большевизма», «Портреты советских писателей». С 1941 года жил в США, затем в Швейцарии.

В книге о Достоевском автор, по его словам, ставил себе цель «ограниченную» – рассказать о женщинах великого писателя – без умолчаний, с возможной полнотой.

Слоним рассказывает об отношениях писателя с Марьей Дмитриевной Исаевой, Аполлинарией Прокофьевной Сусловой, Анной Григорьевной Сниткиной, рассматривает эпизод с Марфой Браун, анализирует «легенду о растлении малолетней» и уверяет, что все имеющиеся в книге фактические описания могут быть подтверждены цитатами из многочисленных источников – вплоть до самых мелочей.

Мне не приходилось читать никаких книг Слонима, кроме рецензируемой. Впечатление довольно своеобразное.

«Я стремился быть не летописцем, а рассказчиком и толкователем», – пишет Слоним.

От рассказчика мы узнаем, что Федор Михайлович «отлично сходился с уличными женщинами – и не только с бедными жертвами нищеты и городского разврата, но и с прожженными циничными профессионалками… Их грубый эротизм действовал на него неотразимо».

Слоним-филолог убеждает нас, что Достоевскому «совсем не надо было насиловать девочку, чтобы сделать такое изнасилование одним из важнейших эпизодов в биографии его героя», поскольку «неосуществленные желания» питают художественную фантазию больше, чем осуществленные.

А вот Слоним-«толкователь»:

«Начиная с 1865 года, мазохизм и садизм Достоевского, его комплексы, связанные с малолетними, его сексуальная распаленность, и любопытство, словом, вся патологическая сторона его эротической жизни, утрачивают характер неистовства и маниакальности, притупляются, и он сознательно стремится к тому, что может быть названо «нормализацией» его половой деятельности. В связи с этим усиливается его мечта о браке и его тяготение к молодым девушкам на выданьи».

Я предоставляю читателю самому оценить язык (особенно язык), стиль и метод М. Слонима.

Но у рецензируемой книги есть одно несомненное (и неожиданное) достоинство: читая ее, ощущаешь чувство гордости за наших, в том числе ныне живущих исследователей – на фоне отечественного достоевсковедения сочинения Слонима просто не существует.

К тому же это еще один пример того, как не надо издавать книги. Книга представляет собой репринт (Нью-Йорк, 1953), не сопровождающийся никакими современным комментарием. Только короткое послесловие (по существу – справка об авторе) 1953 года, когда автор был еще жив, поэтому в нем говорится о двух-, а не о трехтомной истории русской литературы, написанной Слонимом, и, естественно, не указан год его смерти – 1976-й. Но «Советский писатель» мог бы его указать – хотя бы в аннотации.

Тираж и цена книги «неадекватные» – 100 тысяч экземпляров по 11 руб. 20 коп.

Все рецензируемые книги (кроме исследований В. Рабиновича) были совершенно свободно куплены мной в московских магазинах. Это радует – книжный рынок (относительно) нормализуется. Это тревожит – хорошие и полезные (или не хорошие, но по-своему любопытные) книги могут пройти мимо читателя – за спинами Д. Чейза и Р. Стаута. Со смешанным чувством – радости и тревоги – и писалось настоящее «ревю».

1 _{Так в книге. В Советском энциклопедическом словаре (М. 1989) год рождения – 1877.}