Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

1991, книги

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 377
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Сплотка коротких рецензий в "Литературной газете" (1991, № 35, 4 сентября, стр. 10) в рубрике "Книжное ревю".  С приметами времени: "Цена этого увесистого тома, отпечатанного в Германии, смешная – 5 руб. 60 коп. Почему не 25 руб. 60 коп.? Подарок перекупщикам".

  

Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути». Издательство «Книга». М. 1991.

      «Есть блаженное слово – провинция, есть чудесное слово  уезд». Этой ностальгической нотой начинается мемуарная книга еще одного литератора-эмигранта «первой волны», умершего в Париже. Одна из многих книг наплывающей эскадры эмигрантской мемуаристики. Аминад Петрович Шполянский – поэт, фельетонист, пародист, сотрудник «Нового Сатирикона». К столетию со дня рождения – в 1988 году – стали появляться его поэтические публикации в «Огоньке», «Октябре», «ЛГ». Правда, у нас кого только не печатают, особенно если ласкающее слух слово – эмигрант. Но о Дон-Аминадо не раз восторженно отзывались самые строгие ценители. Бунин считал его одним из лучших русских юмористов. «Вы совершенно замечательный поэт», – обращалась к нему Марина Цветаева. Она же: «Я вам непрерывно рукоплещу – как акробату, который в тысячу первый раз удачно протанцевал по проволоке. Сравнение не обидное. ...И я сама такой акробат…»

       Мемуарная книга Дон-Аминадо, как определяет ее в послесловии Ф. Медведев,  «фельетон» вместо мемуаров. Написанная короткой, беглой строчкой (заставляющей вспомнить Дорошевича и Шкловского), она читается легко и быстро. Поверхностная, сумбурная, она так и пестрит знаменитыми и менее известными именами, названиями книг и спектаклей, так что местами она напоминает справочник, но, несмотря на это или как раз благодаря этому, хорошо передает аромат времени, «пену дней».

«На Западе ужаснутся (большевистской революции. – А. В.). Потом протрут глаза.

Потом махнут рукой и станут разговаривать.

 О марганце, о нефти, о рудниках, о залежах.

Из Америки приедет Абель Арриман. За ним другие.

Сначала купцы. Потом интуристы.

 Герцогиня Астор, Бернард Шоу, Жорж Дюамель, Андрэ Жид.

Икра направо, икра налево, рябиновая посередине.

Сначала афоризмы, потом парадоксы, потом восхищение:

 Родильные приюты для туркменов, грамматика для камчадалов, «Лебединое озеро» для всех!..

Из Англии явится мисс Шеридан и увековечит в мраморе Надежду Крупскую.

(…)

Ах, в этом есть языческое что-то…

Кругом поля и тракторы древлян,

И на путях, как столб у поворота,

Стоит большой и страшный истукан

И смотрит

в даль пронзительной лазури,

На черную под паром целину…

А бандурист играет на бандуре

Стравинского «Священную Весну»…»

Да, конечно, это «фельетон». А фельетон как жанр и не претендует быть глубоким и справедливым.

«Феликс Эдмундович Дзержинский питался одной морковью, иногда свеклою, а трупную падаль только обонял, и тоже нервно почесывал свою мягкую шатеновую бородку, еще сам не зная и не ведая, что у него золотое сердце, которое, спустя недолгий срок, открыл великий сердцевед, Алексей Максимович Горький».

Ну, тут все понятно – большевик, чекист. Ненавистью к «красным» нас не удивишь (она входит в «образ» белой эмиграции). А вот другая картинка:

«Соблазнитель малых сих, великий лжец и одаренный словоблуд, в одиночестве, в презрении, в забвении, дожив до глубокой опозоренной старости, умрет в Париже, в самый канун освобождения». Это кто? Это Д. С. Мережковский, которого Дон-Аминадо терпеть не может. И, как говорится, он в своем праве.

Мемуарист менее всего старается  скрыть свои чувства. Он открыто и осознанно пристрастен. И, странное дело, книга его, безусловно, жесткая, даже жестокая, злая, в то же время НЕ цинична (как циничны, например, подобные книги А. Мариенгофа).

Жаль, что в книге изданной нынче в серии «Полка библиофила», ни в аннотации, ни в послесловии не указаны ни годы жизни автора (1888-1957), ни год выхода его мемуаров в нью-йоркском издательстве имени Чехова – 1954-й.

 

Вадим Рабинович. «Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух». Издательство «Книга». М. 1991.

Поэт Вадим Рабинович, выпустивший несколько сборников стихов, как говорится, широко известен в узких кругах своей книгой «Алхимия как феномен средневековой культуры» (издательство «Наука». М. 1979), быстро ставшей библиографической редкостью. Эта  книга не случайна в его творческой биографии – позже мне приходилось слушать его публичные лекции на ту же тему.

Но он не забывает о поэзии, судя по его собственным стихам,  вмонтированным (в умеренных, впрочем, количествах) в текст нового сочинения. А сочинение это, предуведомляет автор, «не научное, хотя и ученое; не художественное, хотя и живописное».

Книга В. Рабиновича, который и раньше не разделял представлений о будто бы темном, невежественном средневековье, посвящена европейской учености IV-XIII веков. УЧЕНЫЙ, УЧИТЕЛЬ, УЧЕНИК, УЧИТЬ, УЧИТЬСЯ  вот ключевые слова книги.

Это книга о ЖИЗНИ ТЕКСТА и ТЕКСТЕ ЖИЗНИ. «Ибо нет – отдельно – текста и жизни. Они – если это средневековая ученость  всегда вместе», – объясняет исследователь.

Четыре главных персонажа – четыре «урока» – определяют структуру книги.

Урок Алкуина – «который,  наставляя Карла Великого, учил учить, неученых, имея в виду разгадать, как быть в этом мире, правильно читать начертанное и жить по истине».

Урок Августина  «который, исповедуясь перед собою самим, учил быть, вознамерившись прояснить, что означает чтить Первослово, учить Первослову и жить в согласии с ним».

Урок Абеляра  «который, с церковью в споре, учил не чтить, а читать священные книги, в надежде подвигнуть послушливых и боголюбивых быть самими собой, учить не по святцам и жить как на душу Бог положит».

Урок Франциска  «который не учил ничему, а только и делал, что жил».

Я думаю, что даже эти цитаты дают некоторое представление о манере этого «ненаучного» исследования. Местами В. Рабинович просто  переходит на язык метафоры.

Что хотелось ученым мужам IV-XIII веков?  «нарисовать небо смысла, расчертив небо на клетки; но прежде изобрести способ этого расчерчивания, выучившись умению расчертить и при этом, упаси Боже, не упустить этот запредельный, но светящийся, мреющий в посюсторонней материальности смысл; удержать в ладони святую воду, льющуюся меж пальцев; остановить золотой песок смысла, сыплющийся сквозь капиллярную перемычку песочных часов, отмеряющих медленно текущее время десяти вышеозначенных ученых столетий, осуществивших себя во имя раз и навсегда данного смысла».

Нисколько не желая обидеть автора, могу сказать  это ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ СКУЧНАЯ КНИГА. На любителя. Вероятно, не все раскрывшие дочтут ее до конца. Я, признаюсь, не дочел (наверно, я неглубок, или нетерпелив, или нелюбитель).

Полиграфическое исполнение книги превосходно, а по нынешним временам – удивительно.

Цена этого увесистого тома, отпечатанного в Германии, смешная – 5 руб. 60 коп. Почему не 25 руб. 60 коп.?

Подарок перекупщикам.

 

Зинаида Гиппиус. «Живые лица. Стихи. Дневники». Книга 1. Издательство «Мерани». Тбилиси. 1991.

Не было ни гроша, и вдруг алтын. Сразу – двухтомник Зинаиды Николаевны Гиппиус (1869-1945), представлять которую, думаю, излишне. Привязка к Грузии тут чисто биографическая – в 1885 году Зинаида Гиппиус с матерью и сестрам переехала в Тифлис, а в 1889 году в тифлисской церкви Михаила Архангела состоялось ее венчание с Д. С. Мережковским. Собственно, на данную минуту у меня в руках только первый том  со стихотворениями и дневниками, будем надеяться, что и второй – с воспоминаниями – не задержится.

«Петербургские дневники. 1914-1919»  это менее всего личные, частные записи «декадентской мадонны». Речь идет об «общественном дневнике» (определение самой Гиппиус), о публицистике – в дневниковой форме. «Дневник – не стройный рассказ о жизни, – объясняет Гиппиус, – когда описывающий сегодняшний день уже знает завтрашний, знает, чем все кончится. Дневник – само течение жизни… «Воспоминания» могут дать образ времени. Но только дневник дает время в его длительности».

Можно сказать, что дневники Гиппиус дают и ОБРАЗ, и ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ, зачастую в сжатой, афористической форме.

«ПРАВЫЕ – и не понимают, и не идут, и никого никуда не пускают.

СРЕДНИЕ – понимают, но никуда не идут, стоят, ждут (чего?).

ЛЕВЫЕ – ничего не понимают, но идут неизвестное куда и на что, как слепые.

Со всеми же вместе, что будет? С Россией?» (осень 1915 года).

И в то же время – запись от 2 августа 1914 года, на второй день войны: «Любить Россию, если действительно  то нельзя, как Англию любит англичанин. …Что такое отечество? Народ или государство? Все вместе. Но если я ненавижу ГОСУДАРСТВО российское? Если оно – против моего народа на моей земле?»

Мережковский и Гиппиус буквально полжизни положили на разложение русской государственности и Русской церкви. И вот в ноябре 1919 года Зинаида Николаевна с ужасом пишет, что «Диму» в оттепель погнали рыть окопы. Ничего, конечно, не нарыли. «Ассирийское рабство. Да нет, и не ассирийское, и не сибирская каторга, а что-то совсем вне примеров. Для тяжкой ненужной работы сгоняют людей полураздетых и шатающихся от голода – сгоняют в снег, дождь, холод, тьму… Бывало ли?» Конечно, в ненавистном Гиппиус Российском государстве этого (уже) быть не могло, а в том, что возникло на его руинах  будет еще не раз, как «норма». В январе 1920 года супруги перешли польскую границу, но есть что-то глубоко справедливое в том, что до этого «Дима» хоть раз рыл окопы.

К сожалению, с простым и смелым языком З. Н. Гиппиус, не несущим в себе ни тени былого «декаденства», контрастирует какой-то дикий стиль вообще-то содержательного предисловия Е. Я. Курганова. Судите сами. Союз с Мережковским позволил «юной красавице вырваться на огромные интеллектуальные просторы». Дом Мережковских в Петербурге был «одним из наиболее мощных оазисов русской духовной жизни…». Уже в первом стихотворном сборнике Гиппиус «начинает культивировать молитву, как очень емкую и перспективную литературную форму». Или такое: «Проблемно-эмоциональный фокус творчества Зинаиды Гиппиус  своеобразный экстаз мысли, бьющая через край мощная энергия мысли» (подчеркнуто мной. – А. В.).

         Но предисловия можно не читать.

 

С. Н. Дурылин. «В синем углу. Из старых тетрадей». Издательство «Московский рабочий». М. 1991.

     Впервые собраны воедино (хотя и с сокращениями) воспоминания, дневники, записи Сергея Николаевича Дурылина (18861-1954) – писателя, археолога, педагога, искусствоведа, историка литературы, театра, живописи.

      «В своем углу» – фрагменты мемуарного, автобиографического повествования не только о себе и своих близких, не только о себе и своих близких, но в значительной степени о старом уничтоженном быте. С. Н. Дурылин рассказывает, как люди жили – ели, спали, обставляли комнату. О том поражающем (самого мемуариста) обилии московских мест и углов, где можно было поесть или купить все нужное для жизни. О трактирах, лавках, рынках, о блинах, хлебах, чаепитиях. О ценах – что можно было купить на копейку и что на пятачок. О том, что в Москве того времени (80-90-х гг. XIX века и в начале века XX) невозможно было умереть с голоду, все – до самых нищих – были сыты. Эти страницы писались в годы войны (1941-1942 гг.), что, может быть, наложило на них свой отпечаток.

      «В своем углу» – записи 1924-1932 гг., когда – с небольшим промежутком – С. Н. Дурылин находился в ссылке (Челябинск, Томск, Киржач). Записи эти – самого разного рода и ничем «сюжетно» не связанные – тоже публикуются с купюрами. Среди них есть заметки мемуарного характера, но больше всего – размышлений автора «В своем углу» о волнующих его вопросах мировоззренческого, духовного плана: чем люди живы?

      «И все-таки никто никогда не ответил и не ответит на самый простой вопрос:

– Что делать, когда НЕ ВЕРИТСЯ?

Как в физическом мире бывает: «дремлется», «спится», «не можется» – так в духовном мире у человека бывает: «верится».

Что говорить старому человеку, страдающему бессонницей: «Спите, полезно спать!» «Знаю, что полезно, и спал. Когда был молод, а теперь вот НЕ СПИТСЯ», – отвечает он. Прописать брому? Прописывают, но и бром не действует: «не спится».

Чтобы почувствовать весь драматизм подобных размышлений, нужно знать, что в 1920 году С. Н. Дурылин принял священство. В 1922-м был арестован – попал в Бутырку, потом во Владимирскую тюрьму. За него хлопотали перед Луначарским. Ответ был: Дурылину помогут, если он снимет рясу. И он… снял. Что не спасло его от новой ссылки.

Об этой коллизии писал священник С. И. Фудель, чьи «Воспоминания» напечатал недавно «Новый мир» (№№ 3, 4, 1991), две главы в этих воспоминаниях посвящены С. Н. Дурылину: «Озирающийся назад уже и возвращается назад, уже изменяет любви. И С. Н. (Дурылин. – А. В.), и я, и многие из моих священников оказались не готовыми к тому страшному часу истории, в который она тогда нас застала и в который Бог ждал от нас, чтобы мы возлюбили Его больше своего искусства, своего страха, своей лени и своих страстей».

Как бы то ни было, Дурылин «возвратился» к миру культуры. Более того: стал замечательным деятелем отечественной культуры, человеком исключительной эрудиции, многообразных интересов и, что немаловажно, христианской закваски. Сделанное им велико (даже в количественном отношении) и по-настоящему до сих пор не издана в полном объеме его фундаментальная работа о Нестерове (в серии ЖЗЛ она выходила в урезанном виде).

Что же, история складывает порой «сюжеты», что и не снились лихим беллетристам.

 

Юрий Аненнков. «Дневник моих встреч. Цикл трагедий». Издательство «Советский композитор». М. 1991.

С точки зрения «содержания» – одна из лучших книг года.

С точки зрения «формы», то есть культуры (или точнее – бескультурья) издания,– одна из худших.

Юрий Павлович Анненков, потомок знаменитого П. В. Анненкова («Материалы для биографии А. С. Пушкина»), уехавший из России в 1924 году, был не только замечательным художником. Хотя им – в первую очередь. Он – автор хрестоматийных ныне портретов деятелей отечественной культуры (Ахматовой, Замятина, Блока, в том числе потрясающий «Блок в гробу» и др.), многих из которых мы представляем сегодня именно по работам Анненкова. Он – книжный график, автор классических иллюстраций к «Двенадцати» Блока, много работавший для журналов, в том числе для «Сатирикона»: как театральный художник сотрудничал со Станиславским Мейерхольдом, Евреиновым, работал в кино и писал о кино; как режиссер руководил «постановкой» праздничных массовых действ в Петрограде в 1920 году.

Анненков был талантливым прозаиком (под псевдонимом Б. Темирязев – «Повесть о пустяках», Берлин, 1934), талантливым мемуаристом. В рецензируемое издание вошли литературные портреты Горького, Блока, Гумилева, Ахматовой, Хлебникова, Есенина, Маяковского, Ремизова, Сергея Прокофьева, Замятина, Пильняка, Бабеля, Зощенко, Репина, Георгия Иванова – вместе с их рисованными портретами.

«Цикл трагедий» – не претенциозная красивость. В каждом мемуарном очерке Анненков старался выявить именно трагичность жизненной и творческой судьбы близких ему людей на изломах ХХ века. Сам автор оговаривается, что не претендует на объективный разбор их творчества: «Здесь просто записаны мои впечатления и чувства, сохранившиеся от наших встреч, дружбы, творчества, труда, надежд, безнадежности и расставаний. Моя близорукость, или – моя дальнозоркость, моя наблюдательность, или – моя рассеянность, моя память, или – моя забывчивость – несут ответственность за все, написанное на этих страницах».

Говоря о своей рассеянности, Анненков явно поскромничал.

Но рассеянность и забывчивость его нынешних издателей из «Советского композитора» поистине не имеют границ.

Дело в том, что перед нами репринт. Но репринт чего!

Нигде не указано, с какого же издания сделан этот репринт – страна? город? издательство? год? Когда писались и когда вышли в свет мемуары Анненкова?

Дальше – больше: в выходных данных книги нет никаких указаний на год выхода этого, нынешнего, репринта (фактически – 1991).

Мемуары выходили еще при жизни автора, поэтому в предисловии Вальдемара Жоржа есть год рождения Анненкова (1889), но нет года смерти (1974).

Внимательный читатель может догадаться, что книга Анненкова выходила после 1965 года (события этого времени присутствуют в мемуарах), но до смерти автора. На самом деле – Нью-Йорк, 1966.

Загадочным является еще и то, что предлагаемое нам издание – это только часть мемуаров Анненкова, включающих в себя двадцать шесть очерков. А где главы о Ленине, Троцком, Алексее, Толстом, Бенуа, Ларионове и Н. Гончаровой, Мейерхольде, Пудовкине, Татлине, Малевиче, Маковском?.. Глава о Борисе Пастернаке, которая была недавно напечатана в «Литературном обозрении» (№ 3, 1990)?

«Рисунок переплета и обложки Сергея Голлербаха» – читаем мы на странице 4. Где та обложка, где тот переплет?!

Нет слов.

От злости.

 

Марк Слоним. «Три любви Достоевского». Издательство «Советский писатель». М. 1991.

Книга в яркой обложке (твердом переплете). К литературоведению имеет косвенное отношение, хотя в магазинах продается в секции литературоведения и автор ее – филолог, написавший трехтомную «Историю русской литературы» (1950-1964) на английском. Марк Львович Слоним (р. 1894) покинул Россию в 1919 году, был одним из редакторов журнала «Воля России» (Прага, 1922-1932), сотрудником парижских «Современных записок»; написал – на русском – книги «Русские предтечи большевизма», «Портреты советских писателей». С 1941 года жил в США, затем в Швейцарии.

В книге о Достоевском автор, по его словам, ставил себе цель «ограниченную» – рассказать о женщинах великого писателя – без умолчаний, с возможной полнотой.

Слоним рассказывает об отношениях писателя с Марьей Дмитриевной Исаевой, Аполлинарией Прокофьевной Сусловой, Анной Григорьевной Сниткиной, рассматривает эпизод с Марфой Браун, анализирует «легенду о растлении малолетней» и уверяет, что все имеющиеся в книге фактические описания могут быть подтверждены цитатами из многочисленных источников – вплоть до самых мелочей.

Мне не приходилось читать никаких книг Слонима, кроме рецензируемой. Впечатление довольно своеобразное.

«Я стремился быть не летописцем, а рассказчиком и толкователем», – пишет Слоним.

От рассказчика мы узнаем, что Федор Михайлович «отлично сходился с уличными женщинами – и не только с бедными жертвами нищеты и городского разврата, но и с прожженными циничными профессионалками… Их грубый эротизм действовал на него неотразимо».

Слоним-филолог убеждает нас, что Достоевскому «совсем не надо было насиловать девочку, чтобы сделать такое изнасилование одним из важнейших эпизодов в биографии его героя», поскольку «неосуществленные желания» питают художественную фантазию больше, чем осуществленные.

А вот Слоним-«толкователь»:

«Начиная с 1865 года, мазохизм и садизм Достоевского, его комплексы, связанные с малолетними, его сексуальная распаленность, и любопытство, словом, вся патологическая сторона его эротической жизни, утрачивают характер неистовства и маниакальности, притупляются, и он сознательно стремится к тому, что может быть названо «нормализацией» его половой деятельности. В связи с этим усиливается его мечта о браке и его тяготение к молодым девушкам на выданьи».

Я предоставляю читателю самому оценить язык (особенно язык), стиль и метод М. Слонима.

Но у рецензируемой книги есть одно несомненное (и неожиданное) достоинство: читая ее, ощущаешь чувство гордости за наших, в том числе ныне живущих исследователей – на фоне отечественного достоевсковедения сочинения Слонима просто не существует.

К тому же это еще один пример того, как не надо издавать книги. Книга представляет собой репринт (Нью-Йорк, 1953), не сопровождающийся никакими современным комментарием. Только короткое послесловие (по существу – справка об авторе) 1953 года, когда автор был еще жив, поэтому в нем говорится о двух-, а не о трехтомной истории русской литературы, написанной Слонимом, и, естественно, не указан год его смерти – 1976-й. Но «Советский писатель» мог бы его указать – хотя бы в аннотации.

Тираж и цена книги «неадекватные» – 100 тысяч экземпляров по 11 руб. 20 коп.

 

Все рецензируемые книги (кроме исследований В. Рабиновича) были совершенно свободно куплены мной в московских магазинах. Это радует – книжный рынок (относительно) нормализуется. Это тревожит – хорошие и полезные (или не хорошие, но по-своему любопытные) книги могут пройти мимо читателя – за спинами Д. Чейза и Р. Стаута. Со смешанным чувством – радости и тревоги – и писалось настоящее «ревю».

 

1 Так в книге. В Советском энциклопедическом словаре (М. 1989) год рождения – 1877. 

Привязка к тегам Старая критика

Комментарии

Встертимся в раю
Когда я еще был литературным критиком, то напечатал (в № 9 "Нового мира" за 1993 год) совсем короткую рецензию; мне кажется, что ее небезынтересно перечитать и сегодня. Вячеслав Сухнев. Встретимся в ...
О драме и комедиях Николая Эрдмана
Некоторое время назад мне довелось участвовать в передаче Игоря Волгина "Игра в бисер". Говорили о "Самоубийце" Николая Эрдмана. В связи с этим мне захотелось найти и вывесить тут текст моей очен...
Атмосферное, 1991
В те баснословные докомпьютерные времена я много где печатался как критик. Даже некоторое время вел колонку в "Литературной газете". В отделе литературы тогда работал Игорь Золотусский. Вот одна из мо...
"На золотом крыльце сидели..."
Продолжаю инвентаризацию своих статей докомпьютерной эпохи. Вот из журнала "Дружба народов" (1988, № 7, стр. 256-258).                       &n...
Виталий Семин: Сопротивление
И снова продолжаю инвентаризацию своих статей и рецензий докомпьютерной эпохи.  Теперь - Виталий Семин (1927-1978), автор великих книг "Нагрудный знак OST" и "Плотина" (точнее, это одна книга). ...
Палиевский / Виноградов (1988)
Когда-то и я был литературным критиком, да. Вот в этой рецензии ("Октябрь", 1988, № 5, стр. 204-206) мне, нынешнему, любопытна именно интонация – такая снисходительно-покровительственна...
«Но жизнь...» (о книге Юрия Казакова)
Разбирая домашний архивный хлам, неожиданно наткнулся на свой машинописный текст о Казакове, вероятно 1987 (?) года. (Поскольку на машинке нельзя делать курсив, я тогда обильно использовал разрядку.) ...
Опыты занимательной футуро(эсхато)логии (1989)
Когда я был литературным критиком, то среди всякого прочего напечатал в «Новом мире» (1989, № 11) рецензию на три журнальные публикации Станислава Лема. Со странным чувством перечитываю этот текст. Ин...
Опыты занимательной футуро(эсхато)логии. II (1990)
Когда я был литературным критиком, то среди всякого прочего напечатал в «Новом мире» (1989, № 11) рецензию на три журнальные публикации Станислава Лема под названием «Опыты занимательной футуро(э...
О стихах Сергея Шервинского
Из цикла "Когда я был молодым и наглым критиком". Короткая рецензия на книгу С. Шервинского была напечатана в "Новом мире" (1985, № 2, стр. 267-268).   С. ШЕРВИНСКИЙ. Стихи разных лет. М. ...