алкоголиум

По утрам всякий раз отправляюсь к соседям

клянчить мелкую денежку – почти что всегда успешно.

Нет: достаточно выйти во двор, расставить сети:

обязательно встретишь знакомого – быстро спешишь

и в лабаз – за полторашкой «Охоты».

Ветряные мельницы на горизонте

говорят о прообразе дон Кихота

во внешности Бенджамена Глонти.

Как отпустит трясучка, гул в голове, приметность,

можно мягко опасть и внимать италийской воле:

как бушует на ветках пернатый этнос

под единственный сингл Риккардо Фольи.

Вот свобода – когда никуда не нужно.

И за каждым углом тебя ищет твоя Мерсе́дес.

И уже кочевая твоя наружность

обживает внутреннюю оседлость.

Городская шпана на утренней биеннале…

Смотришь с лавочки, скрытой кустом черешни.

На фига тонируют стекла? В войну затемняли,

дабы скрадывать внутренний свет. Этих пугает внешний.

С Александр Михалычем можно побалагурить,

выпить, спеть и остаться в покое на ночь.

И всю ночь за окном прецессию гнет Меркурий,

а за водкой бегает Гурий Саныч.

И опять же – бумажный скотч на стекле перекрещен

от возможных в результате бомбежек трещин?

Глас осьмый. День девятый его запоя.

Александр Михалыч бродит во сне, грозя проемам.

Утром в мокрых рейтузах - само собою:

в соляном растворе вернее законы Ома.

Он встает и считает вместо купюр разводы

на клеенке, определяя их общий вектор.

Говорит, что в еврейской традиции под словами Природа

и Творец – понимают один, а не два духовных объекта.

Все зависит от восприятия окружающего мира.

Я же маюсь, когда мы рванем до бара.

На душе в это время темно и сыро.

Тору же обсуждать мешает пустая тара.

Слава Богу, Михалыч тоже желает омыться

в водопадах и струях огненных Флегистона.

Разговор с пророков, скинии и бар-мицвы

возвратился к насущным статьям притона.

Мы выходим в народ. И в бескудной кафешке, стоя,

наконец, потребляем невообразимое что-то.

Все пустое. И в эту среду́ проходчики Метростроя

забивают сваи, дабы держать пустоты.

К нам подходит худая немолодая пьянчужка,

дорогая подружка Михалыча – мне не стыдно:

я целую ее в лоб, за ушко,

пусть гуляет теперь, точно слово с титло.

Горемыка сидит на паперти. И примерных

в день набирает тысячи две, но надо делиться.

Богородица, с покровом представшая во Влахернах,

являлась и ей, ведает алкоголица.

Осенив ее пламенным омофором,

одарила навыком temporubato*.

И она позабыла о мире, и стала вором

своей жизни, замедлившись до примата.

На глоток отстающий от времени быт - основа

и причина всемирного ускорения…

Потому-то и надо догнаться до плоскостного

штопора, в смысле, наполнить пустое время.

Михалыч ей возражает, убирая поилку,

что отставание – в сущности, дар провидцам,

ибо можно рукой подвести, что упущено стрелкой,

потому и частить не надо, чтоб не напиться.

Надо же: улыбнулся,

когда падая, обозвала его импотентом.

Рассказал, что она - философский камень.

И когда-нибудь мы получим с нее argentum,

сданный в ломбард и сделавшийся деньгами.

Александр Михалыч репетиторствует – к Физтеху

нерадивых натаскивает малолеток.

Два часа математической дискотеки

выручают для нас овощных котлеток

с коньяком. Что скорее – коньячным спиртом.

той бурды выпускают по всей Рассее…

Мы сидим и уговариваем литр invitro

За беседой о трезвости и спасении.

Наблюдая в ближайшем к себе овраге

протекание бурных страстей «Арагви».

Приезжает Га́ла, души не чающая в поэте,

и ночует с нами без простыни и душа.

У нее есть деньги – и утро в розовом свете.

Да и ночь для женщины вроде туши.

Так проходит жизнь в золотом запое.

Постепенно смешиваются дни и нощи.

Раньше было поболее мордобоя,

но теперь мы стали слабей и проще.

Говорят: кто-то помер, из тех, с кем сидели

за столом в близлежащем культурном парке.

Но листва, истлев, остается в теле.

Человек – в душе. Мы поднимаем чарки.

Приезжают родители. Приходят жены.

Отправляют под капельницы в больницы.

Подшивают на год. И целый год напряженно

я пишу стихи и жду возможности похмелиться.