Атмосферное, 1991

В те баснословные докомпьютерные времена я много где печатался как критик. Даже некоторое время вел колонку в "Литературной газете". В отделе литературы тогда работал Игорь Золотусский. Вот одна из моих заметок ("ЛГ", 1991, № 12; в сети этого нет). Мое авторское название было, кажется, - "Работать при диктатуре" или что-то вроде того; название редакция изменила. Читать всё это сегодня мне забавно. Кстати, из первых абзацев следует, что я (тогда уже ответственный секретарь "Нового мира") присутствовал на седьмом съезде Союза журналистов СССР, я этого не помню. Но, наверно, так и было.

ЖУРНАЛЫ И «ЧЕРЕМУХА»

На недавнем седьмом съезде Союза журналистов СССР во время эмоционального обсуждения «позиции председателя Гостелерадио» молодая журналистка с ленинградского телевидения предположила, что тем, кто начинал свою творческую биографию в годы застоя, легче примириться с наступлением новой стагнации. Но те, кто, как она, в самом начале пути хлебнул гласности, вряд ли сумеют привыкнуть к несвободе. Закончила она примерно так (привожу по памяти): если делегаты съезда не осудят Кравченко, то можно будет подумать, что они готовы работать при диктатуре. Последние слова были произнесены с таким искренним волнением, что стало ясно: ничего позорнее, чем готовность «работать при диктатуре», журналистка и представить не может.

И в ту же минуту, сидя в зале, я, литературный критик, неожиданно для самого себя подумал: да, я готов.

Оказывается, не я один.

«Ничего я не выбираю и никакого пути, чтобы указывать, не знаю, – пишет Лев Аннинский, отвечая на анкету журнала «Москва» (№ 1, 1991). – Я такой же галерник, как любой человек в моем народе. И если догадал меня Бог быть интеллигентом – так я и буду интеллигентом в моем народе – на любом пути. Я не оговорился: на   л ю б о м. Диктатура так диктатура, а биржа так биржа. Вони и там, и тут хватит. А другого народа у меня нет».

Конечно, не хочется диктатуры. Но вполне вероятно, что, нравится нам это или нет, придется пройти через малоприятный период политической несвободы. Впрочем, Татьяна Иванова всерьез уверяет, что «диктатура настала». «Необразованные, агрессивные, самодовольные, обидчивые, серые, как валенок…» – взахлеб поносит мужественная протестантка коммунистическую «хунту» (ее выражение). Правда, делает это она во вполне легальной «Независимой газете» (12.2.91). А «хунта» – ну хоть бы что. Нет, видимо, диктатура у нас впереди.

Правда, ни Пиночета, ни Франко, к сожалению, не предвидится. Аугусто Пиночет и Франсиско Франко были охранителями, они силой оружия защищали традиционные ценности – частную собственность, церковь, необходимые государственные структуры и пр. – от «штурмующих небо». Чем кончаются революционные эксперименты, мы знаем. Можно представить, что случилось бы в Чили или Испании в случае окончательной победы левых сил. Но у нас-то почти нечего охранять. Насильственная консервация коммунистической системы не сможет предотвратить ее агонию, а реформаторский потенциал «нашей» диктатуры, мягко говоря, неочевиден.

Отвечая на вопросы той же «Независимой газеты» (26.2.91), Галина Старовойтова высказалась в том смысле, что введения военного положения, включая интернирование «демократов», возникновение подполья и прочее, весьма вероятно; но в целом, считает она, «во время диктатуры нужно соблюдать спокойствие, не впадать в панику. Нужно понять, что диктатура не принесет на штыках ни продуктов, ни товаров и не сможет продержаться долго. Будут единичные репрессии, с тем, чтобы запугать остальных. Но мировая практика показывает, что в с е    э т о  м о ж н о  п е р е ж и т ь (разрядка моя. – А. В.). Что касается нового ГУЛАГа, то это исключено».

Посмотрим правде в глаза: прямое политическое действие и прямое политическое высказывание могут быть пресечены самым жестоким образом. Что говорить – это страшно. Но вот чего уже не будет – так это единственно верного мировоззрения, общеобязательной идеологии, основополагающего художественного метода советской литературы (никакого коммунистического, по ироническому предсказанию В. Войновича, реализма). Вероятно, диктатуре будет не до эстетики. Демонстрантов, к несчастью, будут встречать не одной «черемухой», но выставки авангардистов никогда уже не станут разгонять бульдозерами. И не остановится републикация «нашего наследия». И церковь все равно вернет свое законное достояние.

Что будут делать политические обозреватели, чтобы не лгать, я не знаю. Литературные критики будут писать о поэзии (а сейчас и не допросишься). Несвобода повергнет в кризис политическую прессу. Но у литературных журналов, как ни странно, может остаться некоторый шанс. И нужно быть психологически готовыми в определенных обстоятельствах этого шанса не упустить. Сама диктатура может оказаться бесплодной, но для литературы период диктатуры не должен пропасть зря. Легко впасть в уныние, махнуть на все рукой: мол, чем хуже, тем лучше. Нет, власть может быть дурная, журналы все равно должны быть хорошими. Конечно, морально будет тяжело.

Но жертвы не хотят слепые небеса:

Вернее труд и постоянство.

Диктатура пройдет, литература останется.

Скажут: но так, пожалуй, и жизнь пройдет. 

И вот на это мне нечего будет возразить.