Чартков

ЧАРТКОВ
о призвании художника

С помощью одной лишь буквы Гоголь увернулся от слова «чёрт», не допустив его в фамилию молодого простака, которого он скорее презирает, чем жалеет. «Чара» -- очарование, приближение к сатане, заигрывание с бесом искусства. Чартков -- это суетливый, переполненный желаниями мир, в Чарткове воплощен образ биологически-общественногго человека.

***
Происхождение Чарткова неясно. Провинциал, вроде юного Гоголя, приехавший искать счастья в северной столице. Один из первых разрушителей «чистого» российского искусства. Вирус чартковщины имеет психобиологическую направленность, этиология и патогенез этой болезни расплывчаты. Чаще всего этот недуг поражает молодых людей, мечтающих о быстрых деньгах, а также крупных реалистов, напустивших на себя глянец коммерции. У орденоносных художников особые лица, они похожи на морды старых замшелых рыбин, забронзовевшие лица мелькают на экране телевизора и прочих презентациях. Эти люди, вылепливавшие когда-то образы светлого будущего, они теперь пытаются схватить за хвост символы нового, ускользающего от них века. А новый век не то чтобы очень ждал их, но смотрит на них с чуть узнавающим насмешливым прищуром: а-а-а!.. вот вы где, вечные шустрые ребята!..

***
Реальность псевдостоличного дня серая, как асфальт, с яркими вкраплениями мчащихся мимо призраков-иномарок. Чартковы не в силах осмыслить эту обычную и в то же время фантастичную жизнь Петербурга. Недавняя «социалистическая» реальность, зафиксированная в неких штампах и символах, в свое время также плохо поддавалась их торопливым густым мазкам. Гоголевский Чартков мечтал выразить самого себя и одновременно жаждал успеха в обществе. Чартковы дробят картину на плоские бесформенные куски -- что-то вроде натюрморта с сырым мясом.

Тем не менее этот гоголевский Чартков, все же к чему-то стремился. Не только к успеху в обществе -- поначалу этот юноша желал выразить в искусстве самого себя. Результат такого шизофренического раздвоения вылился в драму коммерческого, т.е. «успешного» художника. Блеск мишурного, освященного многосмысленной «пользой» (прежде всего материальной) искусства, застит глаза как самим творцам, так и их поклонникам, теперь их называют «потребителями искусства».

***
Чартковы, независимо от рода их художества, по сути устроения своей психологии не могут писать в «стол». У них мало завершенных, идеально отточенных творений. Еще труднее творить в иррациональном, словно бы не существующем Петербурге, где дыхание различных «человеков»создает фантастическую туманную атмосферу. В таком словно бы не существующем городе весь прочий мир кажется провинцией. И совершенно не думается о том, что где-то рядом, под боком, существует сама по себе окраинная Европа.

***
По натуре своей Чартковы не бунтари, но весь стиль их жизни, трагизм судеб, являются навозной почвой для оправдания революций и возрастания всяческих «измов». Такие творцы вольно или невольно взрыхляют души людей, на смену «новаторам», показавшим что-то «иное», некие «новые горизонты», приходят Бакунины и Нечаевы, они засевают души людей семенами бунта, красный цвет становится доминирующим в предреволюционном пейзаже.

***
В художественной лавочке, описанной Гоголем, читатель видит лица, подобные тем, которые до сих пор мелькают на экранах телевизоров: «портрет Хозрева-Мизры в барашковой шапке, портреты каких-то генералов в треугольных шляпах и с кривыми носами». Теснится, пенится свинцовое коловращение веков. Телекамеры подражая кисти старых мастеров, вырисовывают раздутые носы вождей различных партий, чиновников того или иного уровня. Таково свойство телекамеры, продолжающей традиции гоголевской объективности. Камера показывает объект во всей его сверправдивой фантастичности, подчеркивает завуалированность чиновных публичных монологов.

***
Потомки лакеев, рассматривающих картины в «красных тонах», в ближайшем будущем родят мечту о коммунизме, который, к удивлению самих же лакеев, по смыслу своему окажется ничем иным, как ненавистным для них трудом -- жестоким и бесконечным.

***
Телевизор показал нового универсального персонажа -- а именно Зло с большой буквы, Зло, вбирающее в себя все немыслимые краски экрана. Мощь красных мужских бицепсов, красота обнаженных молодых женщин, блеск стали, бесконечно свирепые взгляды, алая текучесть киношной крови -- всё это завораживает миллионы зрителей. Тут уж не до простой картинки на тему «Зима с белыми деревьями».

***
Чартков поначалу посмеивается над тогдашним «массовым искусством». Картины, выставленные в лавочке, кажутся ему «уродливыми». Он с насмешкой упоминает о «Ерусланах и Лазаревичах», о «Фоме и Ереме». Унижением искусства называет он «фламандских мужиков», «красные и голубые» пейзажи. Он -- творец одиночка, как и полагалось в старое, не испорченное коммерческим искусством. Рука истинного творца пишет сама, без внутреннего побуждения. В пальцах таится самостоятельное, не подвластное сердцу напряжение, автономный стиль, полумеханическая дикая мысль.

***
Если тайна искусства творцу не поддается, на помощь приходит самопишущая рука. Она, действительно, пишет сама, без внутреннего побуждения автора -- так уж наработана! В скрюченных пальцах, судорожно сжимающих кисть или авторучку, таится самостоятельное, не подвластное уму и сердцу напряжение, автономный заостренный стиль, полумеханическая дикая мысль. Рука сама ловит обра­зы ускользающего мира. Талант Чарткова переходит именно «в руку», в ремесло удовлетворительного качества. Тут уж и до «академического звания» рукой подать. Всякий суетливый художник, работающий одной только «привычной замашкой», вынужден платить отступные искусству. Какой конкретно «монетой» -- решают обстоятельства. Чаще всего художник расплачивается гибелью души, лишь бы  о н о -- истинное, глубинное, терзающее его изнутри хотя бы на время от него отвязалось, отстало, не беспокоило совесть, давая автору воз­можность заработать деньжат и славы. Часто художник верит, что скоро наступит долгожданное время, когда он, гений, достанет из чулана пожелтевшие незавершенные холсты...

***
Отрицательное искусство, как радиация, излучает невидимые смертельные лучи, повреждая внутреннюю суть как творца, так и зрителя. Разглядывая портрет ростовщика, Чартков ощущает «странно-неприятное» чувство. Глаза на портрете сверхнатуральные, будто «вырезанные из живого человека». На портрете «странная живость, которой бы озарилось лицо мертвеца, вставшего из могилы». И «свет месяца, несущий с собой бред мечты». Что-то вроде фильма ужасов, хотя современные фильмы ужасов вызывают порой лишь усмешку, когда мы догадываемся, как  технически там всё устроено.

***
Взгляд сверхреалистичного портрета тотален, он проникает не только сквозь холстину, которой его завесил Чартков, он устремлен прямо в будущее, к полному своему торжеству.

***
Реклама в «ходячей» газете по возвышенности слога нисколько не уступит нынешним «раскруткам» молодых талантов. Юный Чартков не почувствовал перебора в эпитетах, а тем более глубоко скрытой иронии в тексте объявления, и прочел его «с тайным удовольствием». Творчество «нового» Чарткова вполне достойно этой рекламы. Рука его машинально совершает пробные «грациозные» замашки кистью, сам он почти мгновенно перевоплощается в «мусьё Чарткова». «Мусьё» у Гоголя, конечно, выше «человека», т.е. просто слуги. Но «мусьё» -- это еще не «господин», а что-то вроде гувернера.

***
Дама-заказчица, посетившая Чарткова, не лишена понятия об искусстве. Не зря она обегала с лорнетом все художественные галереи Италии. Знает даже какого-то «мсьё Ноля», восхищается его картинами. Требует от живописца Чарткова «простоты, простоты чтобы было больше». Такая знатная реалистка!

***
Восхищаясь портретами мужичков на фоне пасущихся стад, аристократия интуитивно пыталась быть «ближе к народу», чтобы подобными художественными заклинаниями отдалить зарождающийся народный бунт. Но природа алчности такова, что никто не думает о предстоящем возмездии, стараясь отдалить его всеми средствами, том числе и с помощью искусства. Плюс свечка в храме, чтобы Господь спас наш несчастный народ.

***
Бдительная мамаша-цензор не позволила изобразить прыщик на портрете семнадцатилетней дочери. Она же не разрешила «тронуть немножечко желтенькой краской». Никому не удавалось совместить заказную работу с высоким искусством. Картины старых гениев, обслуживавших вельмож, несут в тенях своих черную печать Чарткова.

***
Более всего аристократы, генсеки, вожди страшатся полного сходства с оригиналом. Зеркальное волшебство искусства повергает их в ужас, они требуют, чтобы было «хорошо и скоро», а также одного лишь «общего выраженья» своего лица. Поденщик и ремесленник Чартков становится модным «во всех отношениях» живописцем.   Антиискусство -- вынужденная маска художни­ка. Компьютер, хранящий множество информационных обра­зов -- еще один вид виртуальной чартковщины, новый способ отражения предметов окружающего мира. Благодаря искусным приемам чартковщины разнообразные химеры и фантомы наворачиваются на условное «веретено» психики зрителя. Чартковы полагают, что своим псевдоискусством могут подчинить изобразительный хаос, который, в свою очередь, щедро дарит художникам-«новаторам» куски своего бесформенного жирного тела. Настоящие же картины молчат, путь к холсту спрятан во мраке желаний современных потребителей искусств.

***
В лучший, вернее в самый удачный период своей жизни, «мусьё» Чартков напоминает Хлестакова, мечты которого частично реализовались. Он толстеет, становится «почетным и заслуженным» академи­ком. Его рассуждения напоминают изречения советских мэтров искусства на тему «талант -- это труд». Ему внимают молодые, пока еще незачартковевшие художники.

***
Зависть, желчь, горячка, смерть. Не умирайте, «мусьё» Чартков! Вы всем нужны. Так нужны!.. До сих пор знаменитые люди предпочитают увековечивать свои портреты не только на фотографиях, но и на холсте. Даже в момент позирования исторические люди якобы думать о судьбах России, о «пути страны к просвещению и благоденствию». Без Чартковых остановится жизнь во всевозможных ярких ее потребностях. К Чарткову рано или поздно приедет Нос, желающий увековечиться на холсте в образе Наполеона. Позируя, Нос будет небрежно перелистывать современный глянцевый журнал с улыбчивыми оголенными девушками. У Чарткова много полотен, этот художник, также как и Нос, личность вполне бессмертная.

***
Вторая часть «Портрета» имеет к первой примерно такое же отношение, как второй недописанный том «Мертвых душ» к первому. Повесть о художнике приобретает еще более мистический оттенок. Вторая часть -- почти сплошное поучение и разъяснение, причем в самых выспренних фразах. Притча следует за притчей, трагедия за трагедией. Подробно описывается кусок полуЕвропы-полуАзии, запечатлевшийся в одном из тог­дашних микрорайонов Петербурга под названием «Коломна». Чартков здесь даже не упоминается, однако душа несчастного художни­ка незримо парит над скромными полукрестьянскими домишками при­города.

***
Вторая часть «Портрета» -- тот же сюжет, только в другом времени. Чартков, наверное, еще к тому времени не родился, а таинственный и ужасный портрет уже пишется именно здесь, в «Коломне», где XIX век, по словам Гоголя, приобретает «скучную физиономию банкира», в современном понятии – кредитора, дающего деньги под огромные проценты. Здесь же появляются «новые русские» в виде купцов в «синих немецких сюртуках». Купцы и банкиры пока еще скромно смотрятся на фоне прежней аристократии. Но они уже осознают силу своего капитала, и смело перебивают цены дворянам во время аукционов. «Синие сюртуки» -- костяк будущей капиталистической России, предки Мамонтовых и Морозовых, а затем и «малиновых пиджаков» в криминальные 90-е годы 20-го века.

***
Притча о молодом вельможе, покровителе искусств. Разорившись на меценатстве, он превращается в деспота и гонителя талантов. А тут как на грех французская революция подоспела. И таким плохим вдруг сделался этот юный вельможа, что даже царица осерчала. Образ Екатерины II воссоздан с пародийным тщанием: «Великодушная государыня ужаснулась и, полная благородства ду­ши, украшающего венценосцев, произнесла слова… глубокий смысл их запечатлелся в сердцах многих. Государыня заметила, что не под монархическим правлением угнетаются высокие благородные движенья души, не там презираются и преследуются творенья ума, поэзии и художеств; что напротив, одни монархи бывали их покровителями; что Шекспиры, Мольеры процветали под их великодушной защитой, между тем как Дант не мог найти угла в своей республиканской родине; что истинные гении возникают во время блеска и могущества государей и государств, а не во время безобразных политических явлений и терроризмов республиканских... Словом, государыня, произнесшая сии слова, была в ату минуту божественно прекрасна... Старики не могли об этом говорить без слез».

Екатерина II таким образом делает глубокое различие между поэтами-художника­ми, «низводящими в душу человека мир и прекрасную тишину» и дис­сидентами, сеющими волнение и ропот. Гоголь, в отличие от декабристов и народовольцев, не ощущает ненависти к царям.

***
По сценарию индийского кинофильма развивается сюжет о влюб­ленных князе Р. и красавице-аристократке. Виной их гибели также стали взятые взаймы деньги. Кстати, сам ростовщик Петромихали, также несет убытки, должники его, как в сказке, умирают один за другим. Гибнут или терпят «ужасные» мучения все, кто имеет дело с этим кредитором. Яркая аллегория на тему «Деньги губят человека». 

***
Монолог отца художника Б. навевает тоску своей банальностью и внешнерелигиозной пустотой. Речь идет о вреде сверхреализма, которым злоупотребил пожилой мастер, отец художника Б. Стремление «быть верным природе» оборачивается отвращением к искусству.

***
20-й век породил многие идейные метания: от мечты о коммунизме к буржуазному либерализму на грани столетий. В конце своего существования век железным способом постарался показать, что деньги -- главное в жизни человека. Гоголь своим «Портретом» из глубины своей истории пытается доказать обратное. Все будущие Чартковы должны заранее знать уготованную им судьбу.

«Но есть минуты, тёмные минуты…».

Рисунок: Кукрыниксы