Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Факт: одна голова хорошо, а три лучше

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 282
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Вот Невзоров уверяет, что история не наука (читать). 

Но я здесь не про Невзорова, я про тезис. 

И он (тезис) не так уж легковесен и легкомыслен, как может показаться на первый взгляд.

   Разумеется, нашему восприятию и изучению доступно только 5% материи во Вселенной (остальные 95% так называемой «темной» материи мы просто не можем ощущать).  Разумеется, наука делится на «2 х 2 = 4 всегда», на «2 х 2 = 4, вероятнее всего, всегда», и на «2 х 2 = 4, скорее, чаще не верно, чем верно».  

  Но я и не об этом тоже. А о том, что важно в оценке принимаемого человеком за истину факта, и что не важно.  

  Ты – на гусенке, а я на поросенке, - кто прав? (если вам в этом примере не достаточно актуальности, используйте Трампа, Brexit, иммигрантов, и пр.) 

  А при чем здесь история, я сейчас поясню.   

  История, конечно, не физика. И не лингвистика. И даже не филология. История есть установление факта в прошлом и его интерпретация.  

  Факт в прошлом, философски строго говоря, установить невозможно, так же, как, с точки зрения философской логики, невозможно достоверно установить экспериментом наличие причинно-следственной связи между явлениями (я не говорю даже про Беркли, но, дорогая праведная научная общественность, кроме любимых вами Аристотеля, Бэкона и Декарта, вспомните Канта, Юма, Спинозу и… еще многих других сомневавшихся в способности разума установить объективные причинно-следственные связи). От того, что результаты эксперимента подтвердили не одна, а несколько лабораторий в мире, факты вовсе не становятся на 100% объективными, - работают лишь законы вероятностей.    

  Но ладно, зачем нам логика, мы же о науке. 

  Договоримся с вами, что мы поселимся в аристотелевскую парадигму и поместим в эту парадигму рядом с прочими науками – историю. И заявим, как положено в этой парадигме, что мы верим в причину-следствие, результаты эксперимента, перекрестное сопоставление первоисточников, радиоуглеродный анализ, дендрохронологию, анализ слоев льда на полюсах, и что там еще. Это можно. 

  В этой парадигме нам становится точно известно, откуда взялись, например, камни для пирамиды Хеопса, и как звали консула в Генуе в последних годах XIV века. Старичкам-ученым очень такой подход нравится: зрение все хуже, и от того мир должен быть прост и походить на дом престарелых, - там и схема коридоров, и маршрут до туалета, и расписание полдников наперед известны.   

  Правда, порой сами старички не могут с утра вспомнить, где вечером оставили тапки. Но зато имя консула в Генуе назовут вам точно. 

  Ну, допустим, договорились о парадигме; зафиксировали точно, где вчера оставили тапки, и установили дату, когда построили пирамиду Хеопса. И даже, вполне допускаю – точно попали. Пронизали научным подходом реальность и узнали достоверно! 

  И что? 

  А ничего. Потому что в дисциплине под названием «история» никому не интересны ни тапки сами по себе, ни сама по себе пирамида Хеопса. Интересны эти две вещи только в интерпретации.    

  Интерпретация, то есть именно то, с какой своей позиции человек смотрит на явление, как он взаимосвязует ряды исторических событий – определяет глубинную суть дисциплины.  

  И если физики до сих пор, как ужи, извиваются, пытаясь приспособиться к выводам квантовой механики (обычное объяснение: это, дескать, только в микромире так, а чем все крупнее, тем оно объективнее), - то в истории так не слукавишь.

  И от того, Невзоров отчасти (и за скобками вполне смешного своего троллинга) прав: история это не сухая, сделанная рукой «профессионала» регистрация фактов. Факты – это бухгалтерия, бюрократия, техническая работа. Ее вам сделает любой въедливый (и свято верящий сам в свою миссию нахождения для человечества «точной истины») аутичный старичок-архивариус. Стратиграфия, типология, сопоставительный анализ текстов… Звучит красиво, но все это, - техника.  

  Собранный архивариусом материал есть глина, из которого далее лепится интерпретация – то есть, в истории, собственно - история. Ибо, еще раз, история = факт + интерпретация факта.  

  Творческая и по-настоящему сложная часть дисциплины – интерпретация. 

  Но - в особенности от того, что суть предмета - интерпретация, в истории никто техническим специалистом быть не желает! Все хотят быть учеными в халатах и очках. И вот уже последний прыщавый лаборант на археологических раскопках имеет свою «теорию» по поводу черепка от разбитого унитаза, выкинутого год назад местной дояркой за плетень. 

  Невзоров прав именно в том, что свою «теорию» относительно исторических событий может иметь каждый. Далее вопрос не в неком мистическом «профессионализме» историка, а в элементарных эрудированности и уме человека, интерпретирующего исторические факты. И, не в последнюю очередь, в его художественной одаренности, ибо такая одаренность предполагает проницательность и интуицию, создающие логичную (красивую, гармоничную) интерпретацию фактов. 

  В средние века во всех науках (да и в бытовом мироощущении человека) факт и вымысел (интерпретация) сильно наслаивались друг на друга. Вообще, замечу, умение ученого создавать парадигматические и синтагматические комбинации (в особенности, абстрактных) терминов в рамках некой лингвистической системы и системы мышления составляют основу многих научных открытий («двигают науку вперед»), - а доказать следующим экспериментом правдивость словесного/терминологического узора часто дело техники, например, предпочтительного отбора фактов.  Так или иначе большинство успешных ученых в наши дни - искусные интерпретаторы. 

  Хроникер Джон Сальсбери (John Salisbury), писавший в XIV веке, упоминает от трех церквях в Англии, каждая из которых имела святую реликвию – подлинную голову Иоанна Крестителя.  Джон, описывая сей примечательный факт, проницательно заключает: «По крайней мере две из голов, по здравому рассуждению, должны быть обманом и выдумкой».  

  Но вот, средневековых англичан противоречие трех голов волновало мало. Расстояния были большие, путь опасный, и, даже зная о наличии еще двух «подлинных» голов Иоанна, люди шли не к той, у которой было больше доказательств, а к той, к которой идти было ближе, интерпретируя ближайшую голову, как настоящую. При всей их горячей вере в одного Иоанна, проблем с трехголовым Иоанном у них не было, - и никто не упрекал тогда церковь Англии в подлоге. 

  Верующий мог дать истории с головой Иоанна и иную интерпретацию, но тогда пришлось бы пойти пешком в дальнюю церковь, а то и вовсе поехать с лопатой в Палестину. А это в то время было опасно (а личная безопасность, надо сказать, великое подспорье вселенских вер).  

  Голова Иоанна тут, как электрон в эксперименте двойной щели. Куда удобней (безопасней) было людям смотреть, там она и материализовалась. 

  Вы скажете – нет, сейчас-то другие времена, - надо нам найти одну голову, правильную, ту самую! Радиоуглеродный анализ, все дела… 

  Конечно, если как следует порыться в земле, в первоисточниках, взять пробы с образцов и прочая, и прочая, - полученные факты (и то лишь в аристотелевской парадигме) сузят возможное место пребывания головы. Возможно, новый Шлиман отправится в Палестину и найдет ту голову. Но вот что интересно: количество интерпретаций и споров от этого по поводу головы не уменьшится, - родятся просто новые измерения головы – не географическое, а, например, то, как голова попала в то место, где была найдена, и как связать с ней найденные вместе с ней новые артефакты, и обнаруженные в рукописях новые факты, - от точного места головы история не станет «объективной» наукой с одной истиной. Мы лишь уйдем глубже в «микромир». 

  Был я в Севилье – там похоронен настоящий Колумб. Еще он, кажется, похоронен на Коста Рике. И еще в одном месте, не помню где, но похоронен, и табличка там тоже есть. Везде Колумб настоящий. Меня тот Колумб, в Севилье, устроил. 

  Все мы интерпретируем себя. Пишущая по фейсбукам и прочим медиа общественность занимается больше всего не установлением истины (поиском новых способов думать, интерпретировать), а интерпретацией с помощью фатов самих себя как очень добрых, честных и разумных людей. Но ведь, возможны и другие интерпретации… 

   Как человек постоянно интерпретирует себя, так и нации, и человечество целиком постоянно интерпретируют себя.  

  История есть самосознание человечества и именно интерпретацией входит в жизнь человечества, через жизнь каждого отдельного человека. И именно интерпретациями должна указать человеку дальнейший шаг - путь к спасению или катастрофе.   

   Точно так же, как главный инструмент истории – интерпретация, главный инструмент человеческой позиции (например, в социальной полемике - «ты на гусенке, я на поросенке») является не фактическая позиция человека, а интерпретация этой позиции, то, что можно назвать «духовный вектор» этой позиции, присущая ей честность, искреннее неэгоистическое желание найти истину, - или наоборот.   

   Люди могут кардинально не соглашаться в конкретном социальном и политическом вопросе, но им надо внимательно смотреть друг на друга, отличая тех, кто, не зависимо от высказываемой позиции, ищет в этой позиции лишь личного блага, и тех, кто готов этим личным благом пожертвовать ради своих убеждений. В последнем случае, позиции и фактологическая сторона не важны, спорящие есть духовные браться и сестры, ищущие истину.  

  Один очень умный человек подсказал мне простую и тонкую мысль: о том, что в поле идеологии/пропаганды каждый человек вдруг замечает в другом человеке лишь один аспект личности, одну грань из множества составляющих, - улавливает один монохромный луч из палитры, в другое время и вне идеологии брызжущей миллионами оттенков. Человек тогда становится для другого человека привидением – чучелом под одноцветной сиротской простыней, нежитью, прикидывающейся живым человеком, - это в случае расхождения во взглядах. И наоборот, в случае совпадения одного единственного идеологического измерения оба сливаются в экстазе «родственности душ», каковая «родственность» являет собой лишь увеличенный объем той же самой серой простыни одного единственного измерения, - причем простыня эта, на самом деле, ни одним из двух людей по отдельности не является, не ощущается вполне удобной идентификацией (и даже очень часто начинает жить своей жизнью, напрягая, в конечном итоге, обоих людей).    

  Расщепление истины человека на более мелкие фрагменты, говорим мы, помогает людям осознать лучше глубину и сложность друг друга и, значит, стать друг к другу терпимее, жертвеннее. 

  Вместе с тем, мы сознаем, что достижения «объективного» состава человека во всей его сложности не достигнуть. И здесь вместо оценки фактологической стороны взгляда собеседника (ближнего) необходимо применять интерпретацию его намерений.  

  Это важнейшая интерпретация тех позиций и тех фактов, о которых мы спорим. Вне фактологической «единой объективной истины» (которая неизбежно, в конечном итоге, дает нам «три головы») существует истина духовная, и она одна, - к ней в конечном итоге приходят люди, истинно ищущие правды, - постепенно происходит нечто подобное тому, что формалисты (по другому, правда, поводу) называли «конвергенцией приемов».  

   Фактическая и парадигматическая сторона дела очень волатильны. То, что важно ныне, будет казаться смешным и ничтожным потом, - в истории останутся лишь воспоминания о фактах стремления к истине и интерпретации неких актов как актов стремления к истине. 

   Но если мы говорим о том, что искать в оппоненте нужно приверженность поиску истины и ставить ее выше факта, в которых человек (по нашему мнению, ложно) убежден, отличая эту истинную приверженность истине от мимикрии под материально-заинтересованную приверженность истине, то как быть с теми, кто, ради своих убеждений в истине, например, взрывает себя (не фигурально, а реально) и губит при этом других людей?  

  Здесь, возможно, происходит интересный феномен самоухода человека от многообразия в самом себе к одному только измерению себя, навязанному идеологией. Подобно тому, как в предыдущем примере человек видит только одно измерение в другом, в данном случае он начинает видеть лишь одно измерение в самом себе, и только это измерение начинает считать собой, считать конечной, вечной и неделимой истиной.    

  Возвращаясь к важности интерпретации. Интерпретация - это метод человека осмыслить свой опыт, свою сложность. Этот опыт невозможно описать без интерпретации. Интерпретация, в конечном итоге, оказывается важнее для людей (не «важнее» в смысле «ложно важнее», что это «блажь», а истинно важнее) в оценке реальности.  

  Атлантида, упомянутая Платоном в его диалогах (Сократа), стала темой тысяч книг – по объему написанного этот миф в разы превышает всю массу исследований всех других древнегреческих мифов вместе взятых. При этом Атлантида ни разу и никак не упоминается ни одним из значительных древнегреческих или древнеримских источников, – ничего о ней не говорят и основные собиратели мифов, такие, как, например, Аполлодор или Овидий; нет Атлантиды ни в одной древней скульптуре или на барельефе, не было найдено ни одного мотива Атлантиды в росписях на вазах.  

  В академических кругах признается, что Атлантида была выдумана Платоном для придания живости его диалога о современном ему (упадочном) состоянии нравов афинян, для которых негативным прототипом (и примером заслуженного наказания) служила выдуманная «зажравшаяся» Атлантида, которой в диалоге противопоставлялась аскетичные и праведные архаические Афины.  

   Но вот что интересно: Атлантида является мифом не древности, но современности. Людей привлекает именно то, что Атлантида, так ярко описанная Платоном, имеет в себе возможность быть правдой.  Ничто так не стимулирует желание нарратива и интерпретаций в людях, как возможность истины – не «объективная стопроцентная истина» (реальность), и не «объективная стопроцентная ложь» (миф), - но что-то, что лежит посередине, - что позволяет интерпретировать гипотетический факт сладострастно и без конца.  

   Ну и конечно, эта наша любовь к парадигме, это наше нежелание обеспокоить себя новым, обозвать безумцем вещающего слом парадигмы, признать истинно духовными фарисеев. Так просто бывает людям спутать любовь к земным благам с любовью к существующей парадигме.  

  Закончу одним рассказом.    

  Жил в XIII веке в Англии один философ – Роджер Бэкон (Roger Bacon).  Вот, что он писал: 

  «Можно придумать и сделать так, что корабли будут двигаться по воде без весел и гребцов, и управлять каждым будет один человек, и при том суда эти будут ходить по рекам и морям много быстрее тех судов,  которые мы имеем ныне и которые управляются многими. 

  Можно подумать и придумать и такие повозки, которые будут сами ездить по дорогам без тяги, без впряженных в них животных, и при том с огромной скоростью. 

  Можно еще создать и летающие машины, по центру каждой из которых будет сидеть человек и управлять ею, поворачивая специальные рычаги и приводя в движение искусно выполненные крылья, что будут бить по воздуху, как крылья птицы. 

  А еще можно придумать такой инструмент, который, хоть сам будет не большим по размеру, сможет поднимать огромные тяжести… 

  Опять же можно придумать такую одежду, чтобы погружаться в ней в реки  и моря, и ходить в ней по дну под водой, не причиняя себе вреда… 

  Можно создать много удивительных вещей: например, мосты без свай и опор…» 

  Я представляю, как возмущенная, праведная и разумная общественность средневековой Англии закидывала профана Роджера тапками.  

  Но один человек в Европе, спустя пару веков, отнесся к Бэкону серьезно. Имя Роджера Бэкона не раз упоминается в дневниках Леонардо Да Винчи.   

 

Комментарии

No post has been created yet.