Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Игры разума

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 242
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

   Лев Выготский в своей книге «Мышление и речь» исследует с точки зрения психологии природу мысли и ее связь с речью. Работа была написана давно, в 30-е годы, - психология и лингвистика с тех пор ушли далеко вперед. Тем не менее, текст очень интересен, - мне, прежде всего, показалось, что он написан страстно, - то есть, именно с тем наполнением его интуиции и эмоции, которая, как предполагал Кольридж, только и может породить значительный текст. Такой текст, по мысли Кольриджа, может иметь влияние на умы даже без того, чтобы быть логичным, или без того, чтобы быть современным. Как он писал, нужно опираться на некое истинное чувство внутри себя, доступное лишь интуиции, чтобы написанное или сказанное приобретало объем звучания и завораживало (это не дословно, но по смыслу). 

 

   Впрочем, стилистически, за исключением периодически встречающихся в нем сентенций в старомодном академическом вкусе, текст Выготского вполне научен. Читая работу, я во многом не соглашался с ней, - как в силу своей собственной позиции по вопросам, там исследуемых, так и просто потому что прошло много времени и было открыто в обсуждаемых областях много нового. Но я, без сомнения, испытывал странное ощущение, что мысль автора завораживающе кружится, словно спираль, вокруг некой невидимой точки, - не замечая, впрочем, эту точку, и никак не касаясь ее. Я расскажу, что мне показалось, а вы за меня перекреститесь.  

   Пройдемся по канве заинтересовавших меня рассуждений Выготского. Чтобы понять природу феномена человеческой мысли, Выготский рассматривает зарождение мышления у детей. С той же настойчивостью, с какой сегодня мышление пытаются вывести из все более глубокого знания о нейро-связях в мозгу человека (что, на мой взгляд, несколько напоминает попытку понять, куда едет автомобиль, при помощи изучения его конструкции), Выготский хочет проследить генез мышления на основе имевшихся тогда теорий функций психики человека - для того, чтобы «раскрыть проблему мышления и речи как узловую проблему всей психологии человека».  

    Собираясь анализировать некую сложную область, очень важно в начале правильно определить и откалибровать объект исследования. Что надо исследовать, если мы хотим понять природу мышления – импульсы в мозгу (как модно подходить к делу ныне в нейролингвистике), слово, мета-слово, концепт? И, вообще, связаны ли речь и мышление? 

    Выготский начинает с ретроспективного замечания: решение проблемы соотношения слова и мысли с древних времен всегда «колебалось» между двух экстремальных позиций: а) Мысль равна слову («Мысль - это речь минус звук»), б) Мысль и слово имеют разную природу, совершенно не связаны и не могут быть анализированы вместе.  

    Сразу скажем, что, по крайней мере, в философии до Выготского было достаточно трудов с вполне сбалансированной позицией по этому вопросу. Существовали и относительно близко расположенные к нему по времени, написанные в XVIII, XIX и ХХ веках работы о сложном симбиозе речи, мысли и чувства (Хартли, Шеллинг, Кант, тот же Кольридж, Фреге, Виттгенштейн, и прочие). Все это, конечно, «колебалось», но, ведь, и Выготский, в итоге, в вечной попытке раз и навсегда в гегелевском разрешении преодолеть противоречия между мыслью и словом тоже «колеблется».  

   Впрочем, автор начинает бодро, и, чтобы правильно выбрать объект исследования, приводит интересную метафору: понять свойства воды невозможно, если разделить молекулу воды на атомы кислорода и водорода. Надо, следовательно, изучать молекулу, некую минимальную данность воды, некое минимальное единство, имеющее общность свойств целого.  

   Выготский вскользь и с уважением упоминает недавно по отношению к его времени  изобретенное понятие фонемы как минимальной контрастной единицы смысла в языке, но, тем не менее, решает сделать центральным объектом своего исследования значение слова.  

   С этим, сразу скажем, у современного лингвиста сразу возникают проблемы. Наука лингвистика за то время, что прошло с тридцатых годов прошлого века, ввела очень много определений в области семантики, так, что даже, заметим в скобках, и сама в них отчасти запуталась. Это и смысл слова (отличен от смысла фразы и предложения, а последние от смысла высказывания), и значение слова в смысле денотационного поля, и значение слова в смысле семантического поля, и лингвистическая истина, и ситуативный смысл, и сознательное искажение максим кооперации для создания импликатур, и прагматическая семантика контекста, и коннотация, и стратегия высказывания, и чего там только еще нет.  

    Кроме того, с позиции современной лингвистики, говоря о «слове» без контекста, не очень понятно, о чем идет речь. О фонеме? О свободной морфеме? О лексеме? О морфологических разновидностях лексемы? О фразе или фразеологическом обороте?  

    Все-таки, Выготский был более психолог, чем лингвист. Под значением слова он, вероятнее всего, подразумевается именно денотационное поле, обозначаемое лексемой. То есть, некую общность референтов (то есть, объектов или явлений, которые попадают в семантическое поле данной лексемы). В доказательство своего предположения приведем цитату, Выготский пишет: «… единичный опыт живет в единичном сознании и, строго говоря, несообщаем. Для того, чтобы стать сообщаемым, он должен быть отнесен к известному классу, который, по молчаливому соглашению, рассматривается обществом, как единство». Отметим про себя и положение Выготского о том, что «единичный опыт несообщаем».  

   Итак, именно в значении слова Выготский, вроде бы, видит некую минимальную «молекулу» мысли или ее аналог. Его он и собирается сделать главным объектом исследования, ставит своей первоочередной задачей «выяснение основного пути развития значения слов в детском возрасте».   

   Поскольку, как мы выяснили, Выготский понимает значение слова как общее для носителей языка денотационное поле референтов, он логично говорит об обобщении как о главном принципе значения слова. Тем самым, он ясно отделяет сказанное слово от всей сложной совокупности невыразимых словом индивидуальных состояний говорящего (вспомним: «единичный опыт несообщаем»), от аффектов, также от контекста коммуникации, и прочих нюансов. Он сам и пишет: «…обобщение, как это легко видеть, есть чрезвычайный словесный акт мысли, отражающий действительность совершенно иначе, чем она отражается в непосредственных ощущениях и восприятиях». То есть, выходит, речевой акт служит для идентификации его участниками некой общей истины, живущей для них абстрактным обобщением. 

   При этом, речь и мышление для Выготского едины, объединены в «речевое мышление», и из этого логически следует, что мы мыслим обобщениями. Из реалистичного речевого мышления, как называет Выготский речь взрослого человека, аффекты, индивидуальные состояния психики, вроде бы, вычищаются.  

   Но это только «вроде бы», именно потому я и сказал, что текст Выготского «страстный». Автор, кажется, сам не может вычистить из себя аффекта, эмоционального ощущения некого унитарной базы, подлежащей процессу мышления и речи. И аффект в это уравнение ему тоже каким-то образом, все-таки, хочется включить. И Выготский пишет: «Отрыв интеллектуальной стороны нашего сознания от его аффективной, волевой стороны представляет один из основных и коренных пороков всей традиционной психологии». И далее: «Кто оторвал мышление от аффекта, тот навсегда закрыл себе дорогу к объяснению причин самого мышления, потому что детерминистский анализ мышления необходимо предполагает вскрытие движущих мотивов мысли, потребностей и интересов, побуждений и тенденций, которые направляют движение мысли в ту или иную сторону». 

     Погодите, погодите. «Кто оторвал-то интеллектуальную сторону от аффективной?»  Да вы же и убили-с. Вы же сами написали: «Единичный опыт в обобщенном значении невыражаем». Получается следующее: мы не выражаем в речи свой индивидуальный опыт, но наше индивидуальный опыт направляет наше речевое мышление. Это что же, мы говорим друг с другом обобщенными абстракциями, форму которым придает индивидуальный опыт? Не есть ли это оксюморон?  

   Но ведь, страстно. 

   Дальше автор вспоминает, что речь, помимо функции мышления, имеет функцию общения, коммуникации.  Выготский тут же говорит, что функция общения объединена с интеллектуальной функцией, и что обе этих функции, в свою очередь, объединены с функцией мышления. Не очень понятно не только, как они объединены, но и в чем разница между интеллектуальной функцией и функцией мышления. 

   Но все, опять-таки, страстно.  

   Коли уж речь заходит об интеллекте, возникает необходимость откреститься от братьев наших меньших, поднять человека, - и это тоже нам нравится. И вот уже коммуникация у животных это не выражение, а «заражение» - Выготский приводит в пример замечающего хищника и машущего крыльями гусака, который гусак заражает своим страхом всю стаю.  

    Сегодня мы знаем о коммуникативном поведении животных и насекомых много больше, – например, про коммуникационный танец пчел, про сложную систему сигналов у дельфинов, и многое прочее. Ни о каком «заражении», конечно, речь не идет, - хотя да, информативное поведение и коммуникационные сигналы у животных (с точки зрения человека) имеют бедную палитру возможностей передачи информации и состояний по сравнению с языком человека.  

   Но что же, все-таки с аффектами? Ведь и у нас аффекты, - как и у животных, - и мы можем в толпе «заразить», не хуже гусака. Будет ли это проявление речевого мышления?  

   Выготский мечется, снова занимает унитарную позицию: «Существует динамическая смысловая система, представляющая собой единство аффективных и интеллектуальных процессов… во всякой идее содержится в переработанном виде аффективное отношение человека к действительности, представленной в этой идее». Да кто же спорит. И Кольридж за сто лет до того писал, что интуиция и эмоция участвуют непосредственно в формировании мысли. И мы это все сами прекрасно интуитивно чувствуем. И сам научный текст Выготского это доказывает. Но декларативные фразы текста пока сродни поэзии, - впрочем, «Кубла Хан» Кольриджа в этом плане гораздо более впечатляет.  

  Но вот, Выготский начинает подводить под нео-платонистическую идею унитарной подлежащей всему и вся смысловой субстанции, научную психологическую теорию.
  Выготский сам пишет в своей работе, что состояние науки о психике на момент написания его книги (она вышла в 1934 году) было таково, что по поводу каждого нового открытия в психической области тут же возникала не только новая теория, но и чуть ли не новая концепция психологии как науки. Одной из наиболее авторитетных форм этой науки был тогда психоанализ.  

    И вот, автор обращается к Фрейду. Фрейд и лингвисты, работавшие под влиянием его теории, считали, что первой фазой развития мышления человека является так называемая аутистическая фаза. Это как бы некое начальное состояние сознания в младенчестве, из которого в последствии у человека развивается мышление. Для этой стадии, согласно Фрейду, характерно «галлюцинаторное» восприятие реальности, это фаза мечтаний, снов, фаза, когда человек не несет ответственности за свою жизнь и все в ней получает без усилий. Поэтому, это этап игры, оторванной от реальности. Человеку не нужно бороться с окружающим миром. У младенца, как называл это Фрейд, аутистическое мышление, то есть мышление не социальное, но сознание направляет свои функции на получение индивидуального наслаждения, причем человек управляет ими, как и всем миром при помощи одних своих желаний. Фрейд говорит, что принцип наслаждения предшествует принципу реальности. В аутистической фазе развития, пишет и Выготский «наиболее произвольно возникающее мышление – это игра или, по крайней мере, некое миражное воображение, которое позволяет принимать едва родившееся желание за осуществимое… до этого возраста (до 6-7 лет) чрезвычайно трудно различить выдумку от мысли, принимаемой за правду».  

   Но далее происходит взросление, и у человека развивается реалистическое мышление. Оно является, по теории Фрейда, как бы «поздним продуктом, навязываемым ребенку извне с помощью длительного и систематического принуждения, которое оказывает на него окружающая его социальная среда». 

    Психолог и философ Жан Вильям Фриц Пиаже, на которого ссылается Выготский, уточняет и детализирует эту последовательность. На основании большого материала клинических исследований, он делает вывод о существовании в цепочке становлении психики человека и развития у него реалистичного мышления из аутистического - некой промежуточной стадии, стадии эгоцентрического поведения. Эта стадия как бы является в становлении мышления промежуточной переходной формой между логикой сновидения и логикой мышления. «Всякая эгоцентрическая мысль по своей структуре занимает промежуточное место между аутистической мыслью (которая не направлена, т.е. витает по прихоти, как мечта) и направленным пониманием», - пишет Пиаже, и добавляет: «Для эгоцентрической мысли игра, в общем, является верховным законом». Хоть эта игра, теперь более приближена к реальности, основой мышления на этой стадии все равно является некое аморфное, несоциализированное мышление, синкретизм понятий и образов. По мнению Пиаже, с взрослением психологическая субстанция ребенка ассимилирует влияния социальной среды и деформирует их согласно своим собственным законам.  

   Выготский отмечает, что в аутистической фазе у ребенка в мышлении активирована «функция сгущения», - так же описываются у Фрейда в «Толковании снов» функции сознания, активированные во время сна, когда из отдельных объектов образуются единые объекты-морфы (образы «сгущаются»), или, когда один объект начинает символизировать другой. Зрелая же фаза сознания подразумевает, как мы уже говорили, «функцию обобщения». Между функцией сгущения и функцией обобщения и возникает эта промежуточная фаза мышления – эгоцентрическая.  

    Что означают эти положения в философском плане? Прежде всего то, что мышление человека по природе своей эгоистично, ибо корни, основа, которая принимает в себя и ассимилирует в себе реалистическое мышление в ходе социализации человека, оказывается укоренена, все равно, в детской тяге человека к индивидуальному наслаждению. Но это же почти ницшеанство.   

  У Пиаже Выготскому, тем не менее, нравится следующая мысль: «Умственная деятельность не является всецело деятельностью логической. Можно быть умным и в то же время не очень логичным. Различные функции ума вовсе не связаны друг с другом необходимо таким образом, чтобы одна не могла встречаться без другой или раньше другой». Что здесь, судя по всему, нравится Выготскому (кроме того, что его текст сам есть подтверждение этого тезиса), так это то, что аутистическая функция, выходит, не «хуже», не примитивнее последующих на стадиях развития функций мышления, - она просто иная, - и еще ему нравится то, что аутистическая функция - вовсе не обязательно исходная и корневая функция, в растворе которой потом призван ассимилироваться социальный опыт.  

   Пиаже говорил также, что из аутистической фазы возникает эгоцентрическая речь ребенка (то есть, речь не социальная, не направленная на коммуникацию, но только на ритмизирование своих действий, на игру с самим собой, затем на проговаривание своих действий, потом разговора с самим собой и проговаривание примитивных рассуждений), и затем на этой речи, социальным воздействием как бы нарастает некой мозолью реалистическая речь и мышление.  

     Остается совсем немного для создания новой мощной теории, под стать страсти. 

     Выготский ссылается на, как он выражается, «несокрушимые с генетической точки зрения»  аргументы швейцарского психиатра Эйгена Блейлера: «Я не вижу галлюцинаторного удовлетворения у младенца, я вижу (его) удовлетворение лишь после действительного приема пищи, и я должен констатировать, что цыпленок в яйце пробивает себе дорогу не с помощью представлений, а с помощью физически и химически воспринимаемой пищи… Имбецил и дикарь являются настоящими реальными политиками… а последний делает свои аутистические глупости лишь в тех случаях, когда его разум и его опыт оказываются недостаточны… Я нигде не могу найти жизнеспособное существо или даже представить себе такое существо, которое не реагировало бы в первую очередь на действительность». Блейлер заключает: «Нет такого существа, которое мыслило бы исключительно аутистически; начиная с определенной ступени развития, к реалистической функции присоединяется аутистическая и с этих пор развивается вместе с ней».  

    Блейлер потому предлагает именовать аутистическое мышление «иррациональным» мышлением и перестать ставить его в основу и делать из него примордиальный суп психического развития.  

   По сути дела, «несокрушимый» аргумент Блейлера состоит в том, что всякое существо в любой фазе психологического развития имеет дело не со сном, галлюцинацией или мечтой, а с реальностью, и сразу мыслит реальный мир и свое реальное действие в нем. Поэты и Фрейд, стало быть, могут идти лесом.  

    Аргумент представляется  простецки поверхностным материализмом, но он очень нужен Выготскому. Помимо того, что, не забудьте, на дворе 1934 год, он еще нужен ему, чтобы облагородить человеческий род мышлением высоким, ищущим априорно истину, а не наслаждение. «Допустить изначальность принципа удовольствия в развитии мышления – значит с самого начала сделать биологически необъяснимым процесс возникновения той новой психологической функции, которую мы называем интеллектом или мышлением», - пишет он, весьма, на наш взгляд, декларативно.  

    Тем не менее, взяв все вышесказанное и соединив это со своей страстью, Выготский выстраивает весьма, мягко говоря, своеобразную концепцию. Аутистическое мышление у него перестает быть первичной ступенью в умственном развитии ребенка. Реалистическое мышление, наоборот, становится присуще человеку от рождения. Оно - основа. Потом (с подачи Блейлера) параллельно с реалистичным мышлением на определенном этапе у ребенка проявляется аутистическая речь. Которая есть будущая внутренняя речь, которое есть будущее мышление, и она нужна, чтобы это мышление родить (а куда же делось априорное реалистическое мышление?). Аутистическая речь продуцируется, как бы, одновременно и в аутистическое мышление, но это так, побочный продукт в виде игры, фантазий и бесплодных мечтаний. Ребенок сначала проговаривает вещи вслух для самого себя, потом начинает проговаривать их вслух все реже, его речь становится внутренней, а с социализацией приходит (возвращается?) реалистическое мышление во всей уже красе.  

   А как же аффекты, которые, по мысли Выготского, должны непременно участвовать в формировании мысли, но которые при этом, по его же мысли, речевое мышление никак не в состоянии выразить? Выготский обходит препятствие, не обходя его: «Чем более сложным и более дифференцируемым становится образование понятий и логическое мышление, тем более точным становится, с одной стороны, их приспособление к реальности и тем большей становится возможность освобождения от влияния аффективности. Зато с другой стороны, в такой же мере повышается возможность влияния эмоционально окрашенных энграмм из прошлого и эмоциональных представлений, относящихся к будущему». Как это понимать? А сложно это понимать. Вероятно, имеется в виду, что мы освобождаемся от непосредственной эмоциональной реактивности в речи, но накопленные эмоции из прошлого и опасения за будущее накладывают на мысль отпечаток. Но автор, дайте, все же, ответ, каково влияние аффектов на мысль? Их степень, их формат, их критичность? Вот Кольридж говорит, что мысль не истинна в глубоком своем значении без присоединения мыслящего во время формирования этой мысли через интуицию и эмоцию к высшей истине, примиряющей противоречия реальности, которые рассматривает мысль? Это хоть что-то. А у вас что? 

   А вот что. Выготский пишет, что два способа мыслить – вытесняемый «иррациональный» (это то, что у Фрейда звалось «аутистический») и вытесняющий его «реалистический» способ мыслить в процессе взросления в корне конфликтуют друг с другом. Аутистическое мышление со своими мечтами, снами, интуициями и верой в достижение возможного одним желанием в случае своего преобладания или неполного вытеснения его в человеке формирует из человека тип мечтателя, который «занят исключительно фантастическими комбинациями, который не считается с действительностью и не проявляет активности», а реалистическое мышление формирует «тип трезвого реального человека, который в силу ясного, реального мышления живет только данным моментом, не заглядывая вперед».  

     Вот такая схема. На мой взгляд, если разбираться в ней, так как мы сделали в вышеприведенном анализе, эта схема весьма поверхностная, с массой натяжек и допущений, где-то туманная, где-то теряющая логику, основанная на многих пересмотренных с тех пор научных идеях.  

   Но пункт, который важен и с которого я начал: этот дискурс завораживает. Выготский пишет с силой страсти, ему хочется верить. Веришь, однако, когда читаешь, не схеме, которая в итоге оказывается им механически собрана, а веришь в ту высшую силу чувства, которая преломляет его работу и создает ощущение некой причастности написанного к высшему порядку истины. Это чувство мысли, как я его назову, касается своим кружением высших сфер, - или лучше сказать обращается вокруг некого единства истины, которое ставит выше всего. И от того свет этой истины проникает в текст. 

   Именно поэтому, Кольридж в своем определении мистика считал важным дать критерии отличия того, кого он называл «энтузиастами» от тех, кто зовут «фанатиками». Перебрав несколько критериев, в конечном итоге, Кольридж приходит к главному отличию: фанатик цепляется в дискурсе за мертвую логику, пусть хорошо сплетенную, но он использует чужую логику выведения мыслей одну из другой, - то есть, он раб некой общепринятой в секте идеологии. Фанатик не производит живого чувства, ему нечего нового и своего вложить в дискурс, он использует готовую схему, пусть хорошо отлаженную, - которая, тем не менее, в его применении становится мертва. Но фанатик пьет энергию чувства не из дискурса, а извне, от чувство единения с такими же как он сам. «Энтузиаст» же, по Кольриджу, одинок, он отчужден от толпы, он питается родником в самом себе. Производимый мистиком-«энтузиастом» дискурс может быть и не логичен, может устареть, может быть нелеп, но свежая струя чувства в нем не дает ему окаменеть – и не важно, говорим мы здесь о поэзии или о научном труде. В скобках скажу, в этом смысле, многих ученых, особенно работающих в гуманитарных науках, можно отнести к мистикам и определить их по принципу Кольриджа. Книга же Выготского, на мой взгляд, это именно книга мистика-«энтузиаста» (что не мешает Выготскому быть блестящим психологом и ученым своего времени).   

   В заключении, как обещал, попробую предположительно обозначить ту точку, вокруг которой вращаются, не касаясь и не видя ее, спирали мыслей и теории мистиков-«энтузиастов» от психолингвистики, - как прошлых, так и современных.  

   Априорным качеством человека и главным его своеобразием как биологического вида, мне видится чувство отчуждения, присущее сознанию человека. Это априорное чувство инаковости себя в отношении остального мира, ощущение трагического и принципиального отличия себя от всего прочего животного, растительного и минерального многообразия материи присутствует в человеке от рождения.   

    Философы и ученые с древних времен успешно не видят это априорное состояние сознания в человеке, ибо оно само по себе противоречит законам мира, человек, появившись в мире, хочет уподобиться материи, преуспеть в ее игре. От того, главное априорное свойство своего сознания как инаковости человек замалчивает сам себе.

Он будет выдавать его в себе за что угодно иное: за априорно присутствующее в нем стремление к истине, за стремление и предназначение к счастью, к наслаждению, к добру, к совершенству, к кооперации, к гармонии с реальностью, и прочее.  

   Если же мы допустим отчужденность человеческого сознания от материального мира как коренную, системообразующей характеристику его, проблема мышления и речи решается довольно просто. Речь человека становится его способом приспособиться к миру, но «реалистическое» речевое мышление тогда, на самом деле, вовсе не реалистическое, ибо человек приспосабливается речью, в самом деле, не к миру, а к другим людям, таким же несчастным, как он сам. Человек как бы создает речью себя в мире в том виде, в каком ему, чуждому миру, только и возможно в этом мире существовать. При помощи речи он выживает в мире, словно водолаз, погружаясь под воду, в чуждую ему среду, выживает в ней некоторое время в скафандре с кислородом. Человек «остраняет» себя речью от мира. От того речь – всегда, по определению, фантастична, то есть, в выражениии Фрейда и Выготского, это «аутистическая» речь. Речь это всегда игра, и аффекты – эмоции и чувства, постоянно живущие в человеке и подсказывающие ему правду о его отчужденности, чуждости миру, всегда присутствуют в речевом мышлении и всегда определяют его игру, но при этом они и не принимаются игрой, как бы не замечаются, - это происходит подобно тому, как  дети во время игры всегда строго следят, чтобы в поведении играющих не было никаких признаков, указывающих на то, что это всего лишь игра, а не реальность. Речевое сознание, таким образом, это некий способ выживания человека в чуждом ему миру путем игры. Именно такая концепция позволяет объединить коммуникацию и мышление, общение и обобщение в одно целое.                     

 

  

Комментарии

No post has been created yet.