Пример

Prev Next
.
.

Игорь Фунт

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

К 175-летию со дня смерти А.Кольцова

Добавлено : Дата: в разделе: мысли вслух
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 60
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

А. В. Кольцов умер в ноябре 1842 года. Одинокий, больной, безо всякой врачебной помощи и домашней поддержки. С его несгибаемой целеустремлённостью и цельностью — «точно кремень» — могущий стать миллионером, в предсмертном бреду вскакивал и лепетал что-то об осуществлении мечты сделаться проповедником новых идей.

В сознании знатоков и любителей поэзии имена этих двух замечательных воронежских сочинителей — И. С. Никитина и А. В. Кольцова — неразрывно связаны меж собой множеством причин.

И роднит их не только город детства и юности, но и схожесть отнюдь не лёгких судеб. Они даже похоронены рядом — в центре Воронежа. В зажатом высотками уголке бывшего Митрофаньевского кладбища — …в конце XIX века тихой, нехоженой окраине.

 

Жизнь как осенняя ночь молчаливая, —

Горько она, моя бедная, шла

И, как степной огонёк, замерла… —

 

— выгравировано на памятнике Никитину.

 

В душе страсти огонь

Разгорался не раз,

Но в бесплодной тоске

Он горел и погас… —

 

— выгравирована эпитафия Кольцову.

 

Сильные выстраданные строки. Стихи мужчин сверхтрагических судеб. Судеб коротких, но, несомненно, творчески ярких и высоких.

И если б каторжанский реестр герценовского мартиролога литературных жертв царизма был продолжен, то, наряду с Кольцовым («Кольцов убит своей семьёй, тридцати трёх лет») Александр Иванович обязательно вписал бы туда и Никитина, но… Торопился уезжать: «Ужасный, скорбный удел уготован у нас всякому, кто осмелится поднять свою голову выше уровня, начертанного императорским скипетром; будь то поэт, гражданин, мыслитель — всех их толкает в могилу неумолимый рок». — Слова, произнесённые эпитафией всей русской литературе: до срока почившим Рылееву, Пушкину, Грибоедову, Лермонтову, Веневитинову («…стих средь юных лет!»), Кольцову, Никитину, Белинскому, Полежаеву, Баратынскому, Бестужеву… И далее, далее.

Если без длинных занудных экивоков, то собственно трагедия Кольцова, подобно земляку Никитину, да и сродни трагедиям всех неусадебных персон — крестьянского, мещанского роду — состояла в несчастии непомерно заниматься ненужными вещами. Крайне далёкими от истинного их божественного предназначения: созидания, науки. Далеко ходить не надо: Ломоносов и Шевченко, Кулибин и Крамской.

Типичная участь талантливого самородка из разночинской массы — завоёвывать признание публики ценою невосполнимых жертв, нравственных и физических страданий. (На память приходит кольцовское «я не поэт, а мещанин» — в противовес рылеевскому «Я не Поэт, а Гражданин!»)

О, сколько взволнованных, возвышенных душ сгинуло в преисподнюю — в нестерпимо упорной, трудной борьбе за право почувствовать себя человеком!

Кольцов, не имеющий даже малого образования (кроме года уездного училища, девяти лет отроду), был прирождённым лириком. С малолетства неся «богатое содержание для поэтических излияний».

 

Скучно и нерадостно

Я провёл век юности…

 

Пройдя через непременные и неизбежные по молодости уроки заимствования, подражательности. Отдав известную дань сентиментализму, он непревзойдённо обрёл себя в бушующей стихии русской песни. Именно в этом «полуписьменном-полуустном жанре он достиг тех вершин, которые обеспечили ему бессмертие» (О. Ласунский).

В истории отечественной культуры прецедент Кольцова-художника поистине уникален. Отсутствие систематического образования, присущего дворянскому кругу, не повлияло, а в какой-то мере и «освободило», высвободило незаурядную писательскую индивидуальность и по-детски наивную непосредственность. Дав благие последствия и направление, верный ход правильному ощущению ремесленничества и материализации творческого версификаторства. Осознанию истинной свободы, полёта мысли.

Сам будучи пахарем, работягой, невезучим челобитчиком неблагодарной Фемиды, кто как не Кольцов, приоткрыв занавес народного быта, — сродни каторжанскому, — мог живописать крестьян людьми вполне обыкновенными. Нежными и верными, грустными и весёлыми. Нравственно цельными. Образно полными и артистичными: «В его песни смело вошли и лапти, и рваные кафтаны, и всклоченные бороды, и старые онучи, — и вся эта грязь превратилась у него в чистое золото поэзии» (Белинский).

Готовность биться до конца-краю, наперекор судьбе, не глядя на невыносимые окружающие обстоятельства — вот главное утверждение кольцовского романтического героя: мужика, рыцаря полей. Ключевая эстетическая мысль — идея мужицкой, селянской жизни. Да и сам пиит не опускал очи долу — нисколько не боясь на равных померяться-потягаться с горемычной судьбинушкой силами. Всю дорогу изматывая, мая себя битвами: «…он первый обратился к русской жизни прямо, с глазами, не отуманенными никаким посторонним чувством…» (С.-Щедрин).

На смерть смотрел открыто, не «мигая глазами». Бешено и без остатка предаваясь веселию и печали. Находя в них размашистое упоение, вместо того чтобы падать под "бременем самого отчаяния".

Зримой несгибаемостью и твёрдостию Кольцов влюбил в себя абсолютно разную и далёкую друг от друга публику — по направлениям и роду деятельности. Это и духовный наставник Кольцова Белинский, осудивший-таки прежнее своё примирение с «гнусной действительностью». Его сиятельство покровитель Одоевский, разглядевший в провинциальном купце средней руки гения в высшей степени. «Младший брат» С. Есенин, посвятивший воронежскому прасолу проникновенные строки.

И. Тургенев, Чернышевский, цитировавший Кольцова в «Что делать?». Менделеев и Балакирев; Некрасов: «…и басни хитрые Крылова, и песни вещие Кольцова…». Пролетарский поэт Кириллов: «Он с нами, лучезарный Пушкин, и Ломоносов, и Кольцов…».

Ещё больше счётом — абсолютно безымянные почитатели и простолюдины, труженики. Благодарные автору за непосредственность и душевную отзывчивость к чужой боли.

Через всю жизнь пронёс А. Кольцов незабвенные события тоскливой юности — великую драму разбитого молодого сердца. Питающую в дальнейшем его творчество — прямо и опосредованно. Вылившись из трагедии сугубо личной в драму общесоциальную, «громадную и катастрофическую». Каковая, по определению Белинского, заставила Кольцова почувствовать себя уже не стихотворцем, слагающим размеренные строки с рифмами, без всякого содержания. Но поэтом, «стих которого сделался отзывом на призывы жизни…»

 

Если встречусь с тобой

Иль увижу тебя, —

Что за трепет, за огнь

Разольётся в груди.

 

Если взглянешь, душа, —

Я горю и дрожу,

И бесчувствен и нем

Пред тобою стою!

 

А дело было эдак…

Он влюбился. Сильно и безотчётно. Влюбился в девушку-прислугу, дочь крепостной отцовской крестьянки. Причём оформлена «крепость» была на чужое имя, т. к. Кольцовы не имели дворянского чина. И хоть девочка-милашка Дуняша росла и воспитывалась вместе с дочерьми Василия Петровича Кольцова, — была им кровинкой родной, — хозяин не смог потерпеть близости отношений наследника и слуги. Господина и холопа.

Ничтоже сумняшеся отец, не терпевший попереченья, просто взял и продал мать с дочерью в бескрайние донские степи.

Потрясённого горем Алексея свалила чёрная падучая: «Исчезнул сон: моим очам, моим разрушенным мечтам совсем иное показалось…».

Выздоровев, опустошённый хандрой, самозабвенно и долго скитался по Дону. Безутешно страдая и мучаясь, искал милую. Но увы…

Впоследствии горькая, словно полынь, любовь переросла в легенду. Легенда — в были-небылицы; те — в песни. Уйдя в народ. Глубоко и навсегда. С концовками как счастливыми, так и печальными — вроде того, что найденная наконец невеста умирает прямо на руках у жениха. Ошеломлённого долгожданным приобретением и внезапной потерей.

 

И те ясныя

Очи стухнули,

Спит могильным сном

Красна девица!

 

Тяжелей горы,

Тёмней полночи,

Легла на сердце

Дума чёрная!

 

После того у Кольцова были романы, и довольно затяжные. Но любовь к Дуняше не «стухнула». Не закрыв и не исцелив рану сердца.

Привязка к тегам сказка странствий

Комментарии

(Пост)афинские рефлексии
По Афинам хорошо ходить. Но они не уютны (неуютны), разве на отдельных только участках. Громоздкий, тяжеловесный город (ослепительно-белый сверху, грязновато-белый, серый, пёстрый от граффитти и зелён...
Библиофаг в городах
Город – прежде (много прежде!) всего – чувственное приключение. Даже – чувственная авантюра. Переключение чувственного гештальта, событие в области цвета, вкуса, запаха, пластики, ритмики, динамики, о...
(Пост)афинские рефлексии: К науке расставанья
Чтобы хорошо, внимательно и пристрастно воспринимать город, надо уже заранее хоть немного по нему скучать, хоть немного заранее его оплакивать. (Сквозь слёзы, хоть бы и воображаемые, предмет, как эти ...
К мечтаниям о пространствах
Не имея перспектив выдраться из родимого логова на длинные каникулы, как раз таким мечтаниям и предаёшься, - они делаются особенно сладки и превращаются в отдельный, самоценный и тщательно артикулиров...
В тишину, где задуманы вещи
Попадание в чужой город, тем более в чужую страну – опыт (категорически необходимый для полноты человечности) своей неуместности и безместности; выдранности корней, их уязвимости; выбитости из (оберег...
К инструментам себя
Неправда, что, перемещаясь по свету, «от себя не уйдёшь» - потому-де, что этого себя всё время таскаешь с собой. Таскать-то таскаешь, но всякий раз распоряжаешься этим грузом, этим набором возможносте...
К корням
Средь многого прочего думала о том, что, хотя мотаться по иным – так называемым «чужим», тебе к проживанию не назначенным – городам и странам – несомненная суета и саморастрачивание (а самособирание в...
Про города
Я сейчас вспоминаю Таллинн - жёсткий, державший дистанцию и ни разу не пошедший на её сокращение, хотя неизменно корректно-вежливый - со стальным оттенком, - с такой симпатией, с таким внутренне-эстет...