Небо над Берлином

Это анализ фильма Вима Вендерса «Небо над Берлином» («Wings of Desire» в английском варианте). Фильм был снят в 1987 году и получил приз за лучшую режиссуру на 40-м Каннском фестивале.

У меня сейчас нет желания и времени анализировать весь фильм, - да и нет еще у меня до конца четкого понимания его структуры и авторского посыла, потому анализ, вероятно, выйдет фрагментарным, - а все же ждать выстаивания идеи и прихода детальной трансформации фильма общим знаменателем в голове не хочется – настолько фильм сам завершен и сам себе является знаменателем. Как дыхание ангела, он делает человека объемнее, полнее – как настоящее произведение искусства заставляет зрителя вдруг начать уважать свою  (пусть самую на первый взгляд ничтожную) жизнь, надеяться (пусть в самой безнадежной ситуации в своей жизни) на то, что жизнь эта вдруг станет полна Вселенского смысла, вдруг станет самой важной жизнью на свете.

В этом, пожалуй, главная идея этого фильма.

Но объяснюсь…

Ведь и Фауста гнало его желание без остановки вперед и вверх, вперед и вверх.

«Конечный вывод мудрости земной: Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идет на бой!» - это девиз Фауста, который Каверин несколько упростил, оставив без изменений бодрую суть: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» и который стал затем любимым девизом юных пионеров. При том, что-то не помню, задумывались ли мы в детстве, почему непременно надо с кем-то бороться и чего-то искать.

Фауст и сам, пытаясь ответить на вопрос, зачем все время бороться и искать, приходит вдруг у Гете к несколько озадачивающей его (да и самого Гете) интерпретации этой же мысли:

«…желал, желанья исполнял и вновь желал».

Именно английское название фильма Вендерса «Крылья желания» очень помогает расшифровать тайный смысл фильма. Фаустовское земное, пустое желание вдруг обретает в фильме небесные крылья. Обретает смысл, какого сам Фауст найти в своем желании не смог.

И в чем же этот смысл?

Для тех, кто не смотрел фильм.

Оказывается, между нами живут ангелы (это для многих, впрочем, не новость). Ангелы ходят между нами невидимые, прислушиваются к нашим мыслям, обнимают нас, иногда дуют нам легонько на макушку, кладут руку на плечо… От таких действий ангелов в нас вселяется благость - у Вендерса в фильме черно-белые кадры чередуются с цветными, когда ангел обнимает человека или прислушивается к нему, все видимое человеком (у Вендерса в фильме) становится цветным.  

Очень интересно, что ангелы у Вендерса это такие стильные пятидесятилетние дядьки и тетки в модных пальто и плащах с шарфами:

Самое большое место скопления ангелов – библиотека, вероятно от того, что там человек пытается сознательно призвать в себя благость (интересно, а где сегодня базы ангелов?)

Ночью, когда люди спят, ангелы предпочитают ждать рассвет тоже в библиотеке.

Вглядитесь в лица ангелов на двух последних фото.

Обратите внимание на две важные детали: во-первых, в момент, когда мы попадаем в «мир ангелов», используется всегда неизменно черно-белый кадр, и во-вторых, лица ангелов всегда расслаблено спокойны, до холодного равнодушия. Да, иногда на них проскальзывает прозрачная улыбка, - когда они видят правильную духовную работу человека, или слышат в нем смену негативных мыслей на позитивные, - но в целом они холодны, и будто… выхолощены.

Знаете, что значит слово «выхолостить»?

Это значит «кастрировать». Согласно толковому словарю «выхолощенный», кроме того, означает: «Лишенный живого содержания, творческой силы». Пример: «Выхолощенные мысли».

А знаете, как в старину по-простому выхолащивали быков в деревне? Крепко зажимали в стойле, привязывали мордой и сзади что есть силы долго били ему по одному месту палкой (негуманный способ, согласен). Бык потом начинал смотреть на мир с прозрачной улыбкой.

Разговаривают ангелы друг с другом тихо, вежливо, доброжелательно, ровно. Эмоций нет. Желаний нет. Жизни нет.

И… крыльев у них нет.

Ну то есть, для обозначения, что они ангелы, крылья один раз появляются у главного героя за спиной в начале фильма в виде призрачного свечения на миг и тут же пропадают, но в общем-то… нет крыльев у ангелов.    

И только присаживаются они иногда на могучих бронзовых (тяжелых и мертвых) крыльях статуи колонны Победы в Берлине.

Победы над кем? (Имеется в виду не вопрос о войне Пруссии и Дании в 1864 году)

Вот какое лицо оказывается рядом с ними на небесах - большое каменное и мертвое лицо на месте того, кому ангелы, по нашим представлениям, должны отчитываться.

Может это и не мертвое лицо, а просто лицо достигшее высшей степени просветления и спокойствия. Но одно определение начинает у Вендерса напоминать другое, перетекать в него. И как-то неуютно становится жить, если представить, что за тобой, пока ты живой, присматривает не просветленный, но мертвый.

Возвращаясь к крыльям: а вот у людей на земле, как ни странно, – они есть.

Упомянутая выше Колонна Победы перекликается в фильме с кадрами хроники Берлина мая-июня 1945 года – руины домов, трупы женщин и детей, голодные вытянутые лица выживших.

Победа?

Черно-белая военная хроника, которая не может стать цветной, перекликается с черно-белой хроникой современной жизни. Последняя может, и то и дело становится цветной - от вмешательства ангелов, но в целом она тоже черно-белая. Ничего не поменялось. Мир обособленных государств стал миром обособленных индивидуумов, но все несчастны, война продолжается.

Об этом же другая аллегория: в современном Берлине в фильме Вендерса идут съемки фильма о войне - с нацистами, развалинами домов и с голодными заключенными в бараке.

«Они все настоящие, они похожи на настоящих», - читает ангел мысли одного из актеров, который смотрит на статистов, пригнанных изображать заключенных в фильме.

Блуждающий по пустырям старик, вспоминающий, что пустырь до войны был полон жизни – тут была площадь с кафе, тут магазин, там ресторанами, - а вот здесь останавливался трамвай…

Ничего там уже нет, старик. Ты сам пустырь.

Победа?

Интересен набор сетов в фильме– это аллегория жизни человека: цирк, который закрывается и уезжает (бардак); площадка, где снимают фильм о войне (врут); воспоминания о войне (страдание); хроника войны (убивают), - и все это перемежается детскими утренниками, словно детскими воспоминаниями, на которых только и видны честные, беззаботные, веселые лица.

Но какие, к черту, я говорю, за спиной у циркачки крылья – кого может поднять вверх глупая цирковая бутафория?

Еще раз – в чем смысл земного желания?

Но… может быть смысл этого желания и смысл этих глупых крыльев как раз не в том, чтобы поднять вверх, а в том, чтобы… кое-кого приманить? Чтобы он опустился вниз? Слетел, а не взлетел?

И гимнастка, героиня фильма, повисает на трапеции вниз головой.

Происходит показательный диалог между Марион (это героиня) и ее коллегами:

- Марион, это совершенно не то! – кричит ей постановщик трюка, - Ты должна это делать на одном порыве… На одном дыхании, а не с помощью силы!.. Ну что ты делаешь? Не болтайся, как г.. в проруби! Ты должна летать, ты же ангел!

Марион: - К чертям собачьим! Дерьмо это все!

Постановщик:  - Ты должна! С крыльями летать легче, чем без них!

Марион: - Только не с куриными крыльями!

Один из циркачей: - Что она сказала?

Другой: - Кажется, ей мешают крылья.

Затем Марион в ярости срывает с себя мешающие ей крылья.

Конечно, это аллегория.

Марион женщина. Она красивая молодая женщина – а никакой не ангел. И никуда она не собирается воспарять и становиться бестелесной, сколько бы ее не учили этому в школе, в церкви и в цирке. Она хочет жить, жить, жить.

Но… желание жить - это плохо или нет, если оно отвергает взлет?

И вот, происходит интереснейший поворот в божественном деле.

У Вендерса оказывается, что не столько ангелы наставляют людей подниматься вверх, становясь благими, сколько люди соблазняют ангелов спуститься вниз, покончить с бессмертием и окунуться в свои бессмысленные желания.

Говорит один из ангелов:

«Я хотел бы ощутить свой вес, забыть о своей безграничности и почувствовать земное притяжение. Мне хотелось бы при каждом шаге, при каждом порыве ветра произносить: «Сейчас». «Сейчас ! Сейчас!»  А не «с тех пор» и «навеки».

Ангелу вдруг хочется скинуть под столом  ботинки и пошевелить пальцами.

А еще «лгать без зазрения совести», «догадываться, а не знать все наперед», «восклицать «Ах!» и «О!» вместо «да» и «аминь».

Все это очень интересно, потому что отрицает привычную иерархию иконостаса, отрицает вектор движения всех сил «вверх», отрицает прогресс и гегелианство, и человеческую амбицию (фаустианство), но в последнем смысле и ницшеанство, и идею богоборчества.

Ангел, желающий пасть, а не человек, желающий спастись.

Но вот вопрос, соблазнен такой желающий пасть ангел, или он просто оказался некой высшей волей… «послан» на землю помогать людям?

Если его послал, то кто? Не каменная же Победа? Если его соблазнили, то все-таки это не могут сделать люди – ангел не может влюбиться в человека.

Есть один очень странный в фильме персонаж – Питер Фальк, играющий сам себя (тот, кто играл инспектора в «Инспекторе Коломбо»).

В фильме он знаменитый американский актер, снимающийся в главной роли в том самом фильме про войну, о котором я говорил.

Так вот Фальк актер, - но одновременно у него есть хобби - рисунок, и он на протяжении всего фильма то и дело пытается нарисовать портрет того или иного человека – все равно кого – статиста, прохожего. Очень ему хочется стать художником.

«Когда-нибудь у меня получится, - бормочет он под нос, делая очередную зарисовку, - Какие эти статисты странные, терпеливые».

Два увлеченья Фалька – профессиональное и хобби - это тоже аллегории. Актерство – обман, вранье, дело дьявола. Портрет, сотворение человека – символ Бога. Но только рисовать у Фалька пока не получается.

Похоже, Вендерс убирает идею Абсолюта вовсе, возвышая до оппонента Фалька самого человека.

Далее в фильме Фальк расскажет, что он тоже бывший ангел, решивший спуститься на землю, - но это лишь версия, которую он сам рассказывает, а как было на самом деле, никто не знает.

И все же есть основания предположить, что в основании Фальк, как бы он ни хотел научиться «рисовать», именно демон.

Во-первых, его демоническая внешность. Вот он мерит без конца у костюмера на съемочной площадке шляпы (ангел в это время заглядывает в зеркало – упущение, я бы сделал, чтобы его отражения не было видно):

Одевая по очереди шляпы Фальк недовольно комментирует все свои возможные амплуа. Начинается так:

- Подберите мне шляпу, чтобы мне шло. Я хочу быть незаметным в толпе.

Затем:

- Это для оперы. В этой шляпе я похож на Хэмпфри Боггарта (актер, игравший гангстеров). В этой на раввина (это, вероятно, шутка). В этой ходить по 42-й улице (деловая улица в Нью-Йорке). Эта для букмейкера (гэмблинг). (Надев одну шляпу) А это что за черт?! Я хочу одеться так, чтобы не привлекать к себе внимания!

И в этот момент присутствующий рядом ангел поворачивает к нему завороженный взгляд:

 - Глупая история с этими шляпами, - продолжает ворчать Фальк, - они все не подходят к этому пальто, они все похожи на гангстерские!

Во-вторых, весь антураж, в котором является нам Фальк, эта съемочная площадка, его царство, - она похожа на ад:

Везде решетки «земной» клетки:

И вот в какой-то момент дальше в фильме Фальк стоит у киоска на улице, пьет кофе, а ангел наш пришел и стоит рядом, думая, что он для всех невидим.

И вдруг Фальк (примерзейшим, надо сказать, голосом) говорит:

«Я не вижу тебя, но я знаю, что ты здесь. Я чувствую. С самого своего приезда, я ощущаю, что ты болтаешься где-то поблизости».

Фальк начинает именно соблазнять ангела (не видя его), рассказывая ему, как интересно вживую порисовать, и (например) о том, как приятно на холоде потереть руки после того, как они замерзнут...

Отношения Фалька с ангелами, кажется, такие как у контрабандиста, обещающего провести через лазейку в границе.

«Мне бы хотелось, чтобы ты был здесь со мной, - говорит Фальк ангелу ласково, - потому что я твой друг, я - companiero».

О, это испанское «компаньеро» много нам говорит. Не Учитель, не Отец, - Фальк запанибрата вечный наш спутник, компаньон во всех наших земных делах. 

Всего-то нашему ангелу надо пожать компаньеро руку своей невидимой ангельской рукой… И - дело в шляпе.

Как я уже  сказал, Фальк потом расскажет, что сам когда-то был ангелом и спустился на землю с неба – и ведь, он в любом случае здесь, кажется, не врет.

А вот друг нашего ангела – второй ангел – через некоторое время он пройдет через то же испытание, но выдержит его.

«Я тебя не вижу, - слово в слово повторяет ему свою песню Фальк, - но знаю, что ты здесь. Я твой друг, Компаньеро».

 Но ангел разворачивается и уходит, не пожав демону руки.

Вот каким сочным, плотным человеком становится наш первый ангел, выбравший землю:

А его друг, оставшийся ангелом, остается вот такой счастливый, слушая на Колонне Победы все усиливающиеся шепота человеческих мыслей:

Но зачем же, в конечном смысле, спустился вниз ангел?

Он почувствовал тягу. Кто-то звал, кто-то очень хотел его. И ангел чувствовал, что он лишь половина целого. Он хочет для себя завершенья, мертвое черно-белое лицо Победы не дает ему этого завершенья.

Любовь есть завершенье очень отличное от мертвого совершенства.

Теперь все вокруг нашего ангела цветное – все в чувствах, в ощущениях.

А девушка из цирка – после того, как цирк из Берлина уехал, и ее самоидентификация исчезла (как брезент балагана вокруг оставшихся от арены опилок), - не может найти себя. Она тоже чувствует себя незавершенной. Она не чувствует, что она есть. Она зовет.

«Я не могла бы сказать, кто я. Я не имею ни малейшего представления. Я некто без происхождения, без истории, без родины. И на том стою. Я свободна. Я могу вообразить себе все, что угодно».

Они идет искать себя почти что в преисподнюю – в подвальный клуб, где поет панк Ник Кейв (у которого, - вероятно, по распускаемым его собственным PR агентством, слухам, - есть атавизм – маленький хвостик):

Музыка звучит весьма бесовская.

Оставшийся ангелом ангел, который присутствует незримый здесь же, отворачивается от этой музыки к стене:

Что приятно, у Вендерса, нет никаких обычных оппозиций: добро-зло, свет-мрак. В фильме бесовская музыка противопоставляется горячечным полоумным шепотам людей - полумолитвам-полубреду; вместо противопоставления света и мрака, – противопоставления черного и белого – противопоставление красного зеленому.

В красивом предбаннике ада, Марион, наконец, встречается с ангелом, которого искала, звала, ждала (и приманивала тоже – сбрасывая с себя псевдо-ангельские крылья, расправляя крылья земного желания).

Последний монолог ее уже не имеет никакой связи с сюжетом или осмысленной реальностью, он полностью эзотеричен, он полон реминисценций начала XX века, как и само помещение:

- Надо, чтобы однажды все было серьезно, - говорит она, - Теперь это серьезно. Мне хотелось бы испытать одиночество. Одиночество означает, что ты обрел цельность. Теперь мы сами, как время. Мы воплощаем с тобой нечто большее. Мы определяем игру для всех. Я готова.

— Мы переживаем величайшую из историй. Историю мужчины и женщины. Это будет история исполинов. Невидимых и пренебрегающих пространством. История новых прародителей. Посмотри мне в глаза, в них отражается неотвратимость судьбы всех людей на площади…

Этот длинный монолог хочется, конечно, сопоставить с мифом «Леда и лебедь», в котором описывается, как Зевс, спустившись с небес и воплотившись в лебедя, усыпил бдительность спартанской царицы и совокупился с нею (тоже крылья). Леда родила от этой связи прекрасную Елену, из-за которой началась Троянская война, и, как считали, некоторые поэты начала ХХ века, все беды людские.

Вендерса взял от этой истории ее исполинскую тему начала, но на этот раз все происходит честно. Бог жертвует небом, чтобы спасти землю любовью. Но есть и серьезное отличие не только от языческого пра-начала, но и от начала христианского. Бог у Вендерса ничьих грехов не искупает, - потому что нет грехов, а есть жизнь с ее желаниями, - Бог просто приходит и встает на свое место. Человек уподобляется исполину, через желание он призывает бога, соединяется с ним и становится равен ему.

Вот это ощущение своего божественного места каждого человека, каждой – пусть самой на первый взгляд захудалой человеческой жизни – великий мотив фильма. Значительность каждой человеческой жизни, ее исполинность. Каждая жизнь зовет ангела – каждая жизнь создана для первоначала.