О стихах Анны Ахматовой

Вот как ты относишься к стихам Ахматовой? Только не говори, что тебе они не нравятся, что они слабые, и ничего в них нет, разве что в самых ранних в «Вечере» или в «Четках». Перья там о верх экипажа задели, или перчатку она куда-то не туда надела. Как раз это-то фигня, вообще говоря. Ну задели, ну надела.

Есть у Ахматовой совсем другое. В ее стихах есть настоящая змеиная вкрадчивость. Ты их читаешь, читаешь, откладываешь, засыпаешь, забываешь, и ничего не происходит, но они проникают в твою душу и там пускают корни. Они меняют твое ДНК, как вирусы, встраиваясь прямо в геном.

Будучи еще молодым человеком я перебирал свои старые записные книжки. В них были мои полудетские сочинения - обычное подростковое стихоложество, и вдруг я натолкнулся на строфу меня абсолютно поразившую. Я читал ее и не понимал, как это я оказался способен на такое. Значит я крут нездешне. Я тут же написал еще две строфы, чтобы получилось законченное стихотворение и был разочарован – эти две новые строфы той первой, внезапно обнаруженной в записной книжке, и в подметки не годились. Я никак не мог понять, как же так? Ведь мог же я сочинить одну мощную строфу, почему не могу вторую? И только спустя долгое время я понял, что так поразившая меня строфа – принадлежит Ахматовой. Строфа была абсолютно, стопроцентно моя.

Есть такая история про поэта Виктора Журавлева. Это про него песенка Высоцкого – о плагиаторе. Высоцкий эту песенку представлял так. «Поэт Журавлев написал, то есть напечатал, стихотворение Ахматовой. Когда выяснилось авторство, он сказал: "А что здесь такого? Пусть она два моих берет"». Зал отвечал смехом. Но я уверен, что с Журавлевым случилось тоже что со мной – он нашел в своих бумагах стихи Ахматовой, переписанные им самим, и просто не смог их опознать. История с Журавлевым подлинная, о ней пишет в своей книге «50 лет в раю» Руслан Тимофеевич Киреев.

Ахматовская строфа, которую я столь безошибочно принял за свою, звучит так:

Иди один и исцеляй слепых,
Чтобы узнать в тяжелый час сомненья
Учеников злорадное глумленье
И равнодушие толпы».

Сейчас, когда я эту строфу перечитываю, она никакого отзвука во мне не вызывает. Она просто моя.