Старый писатель в новой котельной

Случай из моей реальной инженерной практики. Примерно 1995 г. Теперь – это фрагмент романа о провинциальном писательском быте.

В новой котельной, перед ее запуском, мой друг, старый местный писатель Лев Иваныч произносил примерно такую речь:
-- Прощай, барыня-солярка! Здравствуй, господин «голубой» газ!

-- Почему именно «голубой»? -- рассердился Пал Иваныч, пришедший взглянуть на чудо-котлы. Я в это время разливал самогон по разнокалиберным кружкам, появившимся невесть откуда в этом новеньком, с иголочки, помещении -- Если ты имеешь в виду продажность «голубого» топлива за границу, то так прямо и скажи. Прекрасное слово есенинских времен -- «голубой!»-- испортили новым восприятием, за которое при Сталине давали срок. Предлагаю слово «голубой» взять обратно в лирическую палитру русского языка!

Бочкообразные, сверкающие краской котлы, словно жирные тюлени спокойно лежали на бетонных основаниях. Лева принялся открывать краны и задвижки. После того, как его уволили из редакции районной газеты, он уже не первый сезон работал кочегаром. Зато каждую зиму писал по роману. В каждом романе какие-то «этносы», «ратоборцы», «чудесные светловолосые девы». Котельная -- удел провинциального писателя. В реве топки Лев Иваныч слышит проникновенные голоса, диктующие ему оригинальные тексты.

-- Прощайте, закопченные стены, грязные топчаны, стаканы, пахнущие одеколоном! -- разглагольствовал Лева, любуясь новеньким оборудованием, втягивая расширенными ноздрями запах свежей побелки. -- Прощайте мои прежние -- желтые, иссохшие от жары, в пятнах, рукописи! Здесь, в этих чистых стенах я напишу нечто новое!.. Я счастлив вместе с тобой, о моя Муза, моя новая красавица-котельная!

Мы с Пал Иванычем не утерпели, приложились разок другой к своим кружкам, а Лева все говорил свою торжественную речь, нам сделал знак: подождите пить, пока не сделаю пробный пуск!..

-- Довольно болтать, поджигай! -- торопил старик. -- Вас, провинциалов малограмотных, хоть в космический корабль посади, один хрен, ничего толкового не напишите. И никакая новая котельная вам не поможет!

Лева обиженно умолк. Опорожненная первая бутылка печально тумкнула о чистый бетонный пол. Тем временем продувались трубы, слышалось шипенье газа. Кочегар (теперь уже оператор!) с литературным псевдонимом Лев «Забормотный» сказал, что нельзя допускать в трубы воздух -- рванет!

-- Типун тебе на язык! -- буркнул старик, закусывая килькой, поедая ее вместе с хребтом и кишками. -- Ты в прежних соляровых котельных взрывался четыре раза, и горел каждый сезон...

-- Врете вы, дедушка! -- буркнул Лева. -- Вы хотите обидными словами задеть мою творческую индивидуальность. Я -- народный писатель. Народный в том смысле, что пишу на исторические темы. Я воссоздаю историю... А взрывался я всего два раза, горел трижды, пожары ликвидировал своими силами!

Он достал из кармана коробок спичек, совершенно никому не нужный, погремел им, театральным жестом выкинул через левое плечо. Коробок затренькал, кувыркаясь на бетонном полу. Эхо под высоким потолком такое, словно не коробок, но вязанку дров бросили.

-- Котельная, ребята, отвечает на главный вопрос: творческий ты человек или нет? Если «да», то тебя ждет Москва…

-- Откуда берутся в котельных захолустные писатели? -- недоумевал ветеран, пытаясь разгрызть дольку чеснока. -- В нашем поселке -- одни писатели. Я сам когда-то печатал стихи на распадающейся опилочной бумаге. Куда нас всех девать?

Лева шаркал кирзовыми сапогами по свежему, в белесых наплывах, бетону, производил нужные операции, поглядывая на инструкцию, висящую на стене. В трубах усилилось шипение, булькала в баках вода. Оператор расписался в журнале и сказал, что теперь всё официально, по правилам – если есть подпись, значит, можно запускать котлы. Показал корочки в красных обложках – обучался в областном городе! Плюс допуск, всё чин по чину. Затем подошел к столу, где его ждал наполненный стакан с обгрызенным крем – сохранившийся экземпляр из прежней котельной.

-- Дело не в алкоголе... -- Он многозначительно рассмотрел жидкость на свет. Самогонка была почти не мутная, хорошая, купленная не у бабки Паучихи, а у тетки Пияхи, которая гонит крепче, а берет дешевле. -- Алкоголь -- невидимая стена, отделяющая меня, художника, от враждебного мира. Когда я пьян, я один -- наедине со своими грёзами. А всё вокруг, даже вот эта суперкотельная, -- на втором плане...

Выпрямился во весь свой интеллигентный тощий рост, вздохнул, выпил, сморщился, грызнул дольку чеснока. С полуприжмуренными глазами, нервно жуя, подошел к рубильнику, включил его. Пощелкал кнопками на пульте. Загорелись лампочки, загудел вентилятор. Дернул кран на трубе, выкрашенной в красный цвет. Погладил поверхность котла белой писательской ладошкой. Лева был в синем, почти до пят, спецовочном халате, и выглядел весьма важно.

Причесал пальцами растрепанную короткую бородку, вычесывая из нее килечные косточки. Сказал, что в окружении умных электронных приборов неплохо бы заняться фантасмагорическими романами.

-- Какими еще «магарычевскими»? -- удивился Пал Иваныч размачивая в кружке с самогоном сухарик. -- Опять враньё, что ли, будешь сочинять? Не поддавайся, Левчик, разнузданному воображению! Во всех твоих романах (а я их прочел до последней буквы!) нет предела, то есть внутренней преграды для смысла, который лишний. Предел в литературе -- это не упор для мысли, но горизонт, глядя на который, читатель успокаивается. Ты же окунаешь его в болото, состоящее из пугающих и дразнящих картинок. Долой невероятные выдуманные события! Да здравствует голая жизненная правда! Новая котельная, новые темы... Великая китайская Стена тоже когда-то была новой... Пиши по существу современного вопроса, и попадешь в точку. Человек каждый день должен быть новый!.. Действуй, товарищ!

Лева расхохотался, пощелкал тумблерами, переводя котел в пусковой режим:

-- Вы, дедушка, не понимаете, что мы вступили в безреволюционный век, в котором приборы и люди, объединяясь в ненависти к беспределу, должны навести порядок. Гибридный век, дедуля!

Размахивая руками в такт своей речи, наш кочегар выронил гаечный ключ. Ударившись о выступ крана, ключ высек едва заметную фиолетовую искру. В следующее мгновенье воздух котельной озарился ярко-оранжевым жаром, по моему лицу, будто бритвой скребанули, по ушам с обеих сторон словно кувалдами бухнуло. А ведь я давно уже хотел перебить спорщиков, и спросить у Левы: а что это там шипит?.. И газом ощутимо подванивало... Но Лева понадеялся на автоматику… Вслед за вспышкой раздался жуткий хлопок, отнимающий дыхание и выжигающий до корней легкие. Вслед за хлопком в помещении остался то ли рев, то звон, то ли гневно укоряющее эхо. Казалось, весь мир звенит, взвихряя небо колодцем до самых черных звезд. Меня с силой прижало к стене, затем вновь откачнуло внутрь помещения, в пустоту сгоревшего воздуха. Всё! Взрыв закончился. На мои обожженные щеки падали частички пепла с ресниц и бровей.

-- Авт!.. -- запоздало тявкнул краснолицый, как индеец, Лева, желтея опаленной дымящейся бородой. -- Автоматика, твою мать!..

Затем его стошнило. Оконные рамы валялись во дворе, сверкая лужицами разбитых стекол, мне чудился их запоздалый треск. Огромные, во всю стену, окна спасли и нас, и оборудование. По всему помещению, словно снег, летал пепел и частички асбестового покрытия котла – этот «снег» падал нам на головы. Я прижал ладонями продолжающие тлеть волосы. Через выбитые окна котельная заполнялась свежим вихрящимся воздухом.

Наступила тишина. Лева плакал, закрыв лицо руками. Пал Иваныч держал в подрагивающих пальцах кружечку с парящим вскипевшим самогоном, забыв произносить тост. Потрескивали охлаждающиеся трубы.

В конце улицы трынкнула, завела переборы гармошка. Я вспомнил, что сегодня на этой улице свадьба -- издалека чувствовались рьяность и напор безыскусной чувственной музыки.

Пал Иваныч гармошку не любил. Народный инструмент, дескать, размягчает сталь души бойца. Старый большевик хмурился и, несмотря на дымящуюся пятнистость лица, молодел, как свежеопалённый поросенок.

На бетоне, усыпанном слоем пепла, валялась чудом уцелевшая бутылка с самогоном, заткнутая газетной пробкой. Она была полнехонька. Лева жадно схватил ее, с чмоком вытянул пробочку, машинально выпил половину бутылки из горла, выбросив остаток, как-то странно взглянул на нас, и стремительно выпрыгнул в окно, оставляя следы на закопченном подоконнике. Под его подошвами хрустнули стекла. Лев Иваныч с псевдонимом «Забормотный» убежал в неизвестном направлении.

Где-то близко завыла пожарная машина.