стихи, проза, разное

Елена думает об Ариадне

Когда рогом коровы из соленой сбитой постели, мокрые простыни, раскаты прибоя, выныривает из восторгов пены луна, я выхожу на гладкую плиткой террасу дворца на Кефалийском холме. Венценосная мать поднимается из шелеста листьев в густой высоте лазури, умножаясь в воде и на небе. Ветер целует мне грудь, теребит волосы, стискивает толстогубым младенцем сосок, касается нежно плеч, уверяя – тот, кого я ожидаю, придет, и я поднимаю лицо навстречу ему, считаю ночи от новорожденной до полной луны, и от полной к умирающей в новом младенце, путь из трех троп и трое на окольном пути, мой рот холодеет, наполненный ожиданием, страхом, ноги дрожат под каркасом юбок, о, возлюбленный, обещанный ветреным богом, водрузившим драгоценный венок мне на голову, строительство завершено, камень приник к послушному камню, вино спит в кувшинах, железо на стенах, золотое зерно по весу в запечатанных пифосах. О возлюбленный, дом ожидает тебя, у пояса я храню ключ от дверей. Ариадна, прекрасноволосая, на террасе Кносса я ожидаю тебя.

Чернота дверного проема расколола щербатую плоскость. Если стоять к стене близко, она улетает к солнцу, сияющее полотно на лазури неба, лента самоподобных меандров по периметру здания, однако дом не растет до небес, это всего лишь камни, подогнанные один к одному, коридоры, проемы, обвитые голубыми по солено-белому лентами. Снаружи идет ряд колонн, держащих широкий портик, набухающий поверху бутонами хризантем, роз и астр, запах цветов встречается в порыве ветра с утренним свежим хлебом. Обитатели дома уже поднялись с постелей, но двор пуст, на плитках бело-синяя гавань, обрыв к морю, а в центре воды бык с белой звездой на лбу, грудью как плугом разрезающий волны, с женщиной на широкой спине, а по периметру площади, вдоль каменных стен – изображения скал, берег, растущий к лугам с клубками овец и коз длиннорогих, луга поднимаются к роще на вершине горы, к распахнутому черным проему в дом, где уже слышно дыхание и шаги, перестук уверенных каблуков, отбивающих ритм за стеной. Наконец из черноты возникает фигура, девочка с заплетенными в три косы волосами несет корзину с бельем к проточной воде за мостом. Следом спешат еще трое, лица сосредоточены, браслеты змеями обвивают запястья, на ногах – сандалии на широкой подошве, на небольшом каблуке, бегут по плиткам двора, по дороге, траве, где прячутся среди камней змеи, не останавливаются, чтобы взглянуть на змей, у реки опускают в холодную воду белье, трут его, теребят, кладут на просушку на камни. На время стирки девочка с перевитыми лентами косами снимает с руки браслет с головою быка и кладет рядом с собой в траву, по соседству с платьем. В солнечный день белье сохнет быстро, и скоро они, накупавшись, по тропинке поверх скалистого берега, мимо отары овец, мимо оливковой рощи, возвращаются в дом с корзинами простыней, плащей и повязок, лифов и юбок, цельных, в полоску или в оборках, и отзываясь на голос, окликающий из темноты, пропадают снова в черном проеме в стене, встающей над плиткой двора.

В доме, смеясь, девочки пробегают мимо отца в кладовку, комнату как погребальная камера, где хранятся на полках продукты. Из соседней кладовки доносится музыка – кто-то старательный раз за разом четко и громко повторяет мелодию. Да из-за другой стены звучит низкий голос, благословляющий свежий, с золотой коркой, хлеб.

Мне снился сон – детство, луг и ручей, где мы стирали белье, теплый хлеб. Когда я проснулась, дрожа, на прибрежных камнях, солнце еще не взошло. Тесей оставил меня. Я закрыла глаза и заснула опять. Мне снился белый теленок. Он лежал, свернувшись клубком, беззащитный, сияющий, словно месяц. Его кожа светилась в сплетении веток, подобно ракушке во тьме океана, скрытой водорослями, мелькающими тенями рыб, вращением воды. Тени, тьма заслоняют его, скрывают от глаз, и я опять просыпаюсь.

Море серебрилось от моих ног к горизонту, блики слепили меня, на глазах выступали слезы, скрывающие корабль. Миг прошел или день? Всходило ли солнце? Шел дождь? Где брела я? По кругу по острову? Увидела море, море со всех сторон, безбрежную влагу морскую, как венок, вокруг скал? Мешала слезы с брызгами волн? Вернулась в тихую бухту, откуда отправилась в путь? Ветер, шуршащий ветвями, коснулся щек поцелуем и высушил слезы. Море дышит спокойно и сонно, вздыхает на узкий песок на тяжелых шипящих и выдыхает, рыча. Над жемчужной водой носятся тени, поднимая прозрачные вихри, пузырьками гаснут они у ног. 

Чайки бросаются в волны и выныривают с добычей, как Тесей вынырнул к нам с алмазной короной. Я узнала его, Парками мне предначертанного мужа, я узнала его по короне в руках, по блеску росы на цветах Диониса.

Корабль ушел, я стояла на острых камнях. Ветер трепал мою грудь, какие жадные взгляды бросали в тот день на меня дикари Тесея, какие завистливые – укутанные в плащи, дрожа от страха, дикарки. Они стояли на площади, глядя на дом. Дом напугал их. Я знала – время пройдет, немного, спустя восемь лет, они пройдут первым танцем и станут как мы, научившись петь, писать и читать по знакам, танцевать по меандрам двора, управлять своими страстями.

А я? Почему позабыла? Почему оказалась здесь? Когда отвернулся от нас отец моего отца Зевс? Когда скрылся в закатных тучах отец моей матери Гелиос? Навел туман, отнял силу? Танец быка с площади перед домом вывел меня не на поле, не в лес, не в священную рощу – на каменный остров, танец с героем Тесеем, дикарем, сказавшимся сыном Зевса.

Не бога, но дикаря привели ко мне Парки, и как я легко позабыла, что он был причиной несчастий моей дальней сестры Медеи, что он убил по дороге к трону всех, кого встретил. Всех потом объявлял разбойниками и дикарями. Он убил Андрогея и отослал нам тело вместе с головою быка и обнаженным мечом, будто бы бык мог убить брата. Словно тот с детства не прыгал на широкой спине, не летал между рогами, не шептал ему в левое ухо. Только дикарь мог бояться быка, мог считать, что священный бык причинит нам обиду! 

Отчего, ослепительный Гелиос? Почему я все позабыла? С тех пор, как мать моей мамы покинула нас, ушла в подземелье, все в доме не так: мама весь день занята со своими богами, с каждым годом все дольше приготовления к танцу, отец проводит дни с дикарем Дедалом, позволил ему жить в нашем доме, учиться, как устроен дворец, перекрытия, лестницы на балюстраду, как очищается в комнатах воздух, как поступает вода и куда уходит, как бежит по острову Талос, как летит на шаре Медея. Дикарь бродит по коридорам с горделивым видом, счастлив доверьем царя, так чванится, словно сам приложил к строительству руку. Скоро возьмется хвастать другим дикарям. Вода утекает из пальцев, ветер наносит песок, все рассыпается, все засыпают бурые листья. Тучи, низкие облака.