Золотая нить в невероятное (слушая и читая О.А.Седакову)

     Перепроизводство ада, со злой ухмылкой перекликающееся с перепроизводством вещей и глумлением над ними, еще много чем - ему, аду, прислуживает. Например, приковывает к себе незаметными наручниками не им созданное внимание. Или, оказывая услугу лукавства, делает как бы coming out, называя себя всего лишь перепроизводством всего лишь ада, зная, что поточность плодит усталость от неразличимости и несоответствий названий названному, так что даже в яблоке не узнают папье-маше, а в левиафане, напротив, узнают просто фильм про. Перепроизводство не ждет (и в этом еще одна из его услуг), когда уменьшенный и потерянный перестанет множить потерянность и уменьшенность, а заодно и верить в чудеса собственной рациональности, о которой ему нашептали и раструбили со всех углов. Рациональный не последовал бы в «тупик прямого продолжения». И то, и другое, и третье включены в менеджмент перепроизводства, в него и без того почти все включено.

     Между тем золотая нить всё вьётся и вьётся. Она – не линия. Скорее, предчувствие движения, направленность или устремленность. Похожа на дыхание, протяжно ли, сбивчиво ли влюбляющееся в воздух и отторгающее его, но всегда устремленное к жизни. К пространству из физики относится с улыбкой, ибо ей родственно другое пространство, нареченное свободой. Вряд ли что-то еще так определенно и таинственно со-принадлежит друг другу. Свобода и устремленность навстречу яви.

     - Как же это было возможно? В те годы суметь выбрать ничего не гарантирующий и полный неизвестности («и к тому же небезопасный» - добавит собеседница) путь? - дерзаю подойти к докладчице после доклада о Данте.

     Те - это и мои годы, которые чем дальше, тем больше представлялись временем стального детерминизма и слепой несамостоятельности, когда жизненное LEGO оперировало примитивным набором одноцветных кирпичиков.

    -Мне было больше ничего не интересно, - ответила Ольга Александровна.

     «Больше ничего» - повторила я про себя. До такой (или приближенно такой) всепоглощающей определенности мне предстояло еще идти и, может быть, не дойти. Открывая книгу за книгой, вслушиваясь в речь, не только являющую сложную подвижность сопротивляющейся подчас себе самой мысли, но и доносящую тепло и горение невиданных дружб и необыкновенных сообществ, я стала прозревать, что означает и с чем соразмерно это неохватное «больше ничего».

     На одной из встреч-размышлений: возможна ли единичность под арт-обстрелом тиражирования, - где разговор, кроме прочего, зашел о каких-то самых простых, неразложимых началах естественного человеческого благородства, о том, что даже в прямостоящей осанке человека содержится противостояние земному тяготению, и как эта легкость «отрыва» от собственной тяжести, играющая в позах скульптур греческой классики, забылась в культурах последующих. Распрямление как возврат к начальным ощущениям себя в мире... У ведущей возник вопрос к Седаковой:  А какой может быть мотивация возвращения к началу?

    - Желание жить, - прозвучали два слова, удивившие вдруг настолько, что зал ужался и вышел в паузу – ту удерживающую паузу, которая наступает иногда после последнего аккорда музыки. «Желание жить» оказалось событием, выбившим новичка или опытного, превратившегося в новичка, в невероятное. Перенеся эту непривычность, вернулись к себе, не замечающим, что подменили жизнь на образ жизни, стащив уж очень хорошо служащее слово оттуда же, откуда тащат и тащат для нужд расширяющегося перепроизводства.

     Невероятное отменяет всяческую вероятность и расцветает невероятностью поэтического. Отпущенное на свободу поэтическое слово движется в просторе огромных объятий природного и иноприродного, снуя по регистрам смысловых скоростей, вплетаясь в побеги и набеги ритмов, впадая в притяжение ясности, в живописание звуками, в союз бесстрашия и нежности к сокрытому всему… Не в этом ли объятии спасение от вещей с излишком вероятных?

    Через Ворота. Окна. Арки ведет золотая нить. Это знаки открытости и перехода – тех состояний, в которых является человеческое. Вглядываясь в распахнутость окна, проходя сквозь надежную напряженность арочной дуги, убегая в плывущую перспективу раскрытых врат встречаешь вдруг - не отражение, не проснувшегося двойника – но собственную жизнь и склоняешься в благодарности к Проводнице.