"А можно не иметь никаких убеждений, и тогда

разбитый термометр будет не более, чем освобождением от страданий;

туча цинковой пыли растает над нашим неприбранным ложем".

Я – мера значения, которую можешь удержать стиснутыми, хотя и ослабшими после сна

коленями, и это всё на сегодня. Переменное напряжение

освещения и цвета, замеры прозрачности кожи, микроскопические лоты,

погружённые на глубину нескольких миллиметров;

Пожалеем атеистов,

им трудно.

У них нет не только Бога,

но также дома, стены, гвоздя

(если они и впрямь атеисты) -

только пытливый сквозняк

и бескрайнее ожидание.

Не чувствую себя одиноким -

напротив того, я зажат

толпою единомышленников:

я вчерашний, позавчерашний и завтрашний

дышат рядом так жарко,

что хочется выйти из себя,

как из прокуренного вагона,

и отдохнуть где-нибудь на травке.

(Из цикла "Ошибочные теоремы")

синие стены
всегда эти синие стены свободы

я люблю не по фен-шую
бью стёкла не по-православному
и уже целый месяц будда
не толкал меня острыми локтями

Опытному музыканту

Надо любить семь женщин:

До - дородную домохозяйку,

Ре - скуластую революционерку,

Ми - веснушчатую бизнес-леди,

Фа - певчую из церковного хора,

Соль - грудастую программистку,

Ля - детского врача,

Си - студентку третьего курса.

Варьируя продолжительность

И интенсивность свиданий,

Можно сыграть настоящий джаз.

 1.

Вечность - это крупнолистовой высушенный джаз.

Ты завариваешь её в маленьком чайнике,

Возвращаешься в постель и пьёшь с гостьей,

Закусывая солёными груздями.

У тебя осталось совсем немного.

С этим зубом, который растёт втайне, пользуясь моим сном,

Чтобы однажды утром, быть может, засверкать, как страшное оружие,

Со всё ещё неплохим телом, хотя уже и с замедленным течением соков

И добавочной миллисекундой, необходимой, чтобы отреагировать,

Я всё ещё могу попытаться подкупить хотя бы завалящего ангела.

о Сильвия, поставил на меня силок

на ситцевых полях в мелкую клетку

Я раскрыла последние двери,

                                   за которыми нет ни тебя, ни меня

другая женщина ходит по кухне в истоптанных тапках,

                                                                       грохочет посудой,

другой мужчина валяется на диване в спортивных штанах

лениво курит и сплёвывает на пол

по дороге на вокзал, провожая женщину, которую уже не любишь

– после всего – за всё, что между вами было

                        что подаришь ей на прощанье –

подошёл бы цветок – кактус, к тому же округлой формы,

чтобы не восприняла как фаллический символ

                        как намёк на продолжение.

после ночи, притворной, как неживое пиво

что ты скажешь ей на прощанье

                     выбивая из подушки запах её волос:

завтрак готов? жизнь возвращается в норму,

                     как человек в конце концов возвращается в землю?

есть такая форма человеческих отношений – бывшие любовники

ушедшая нежность временами находит как рецидив заболевания:

болезненное набухание лимфоузлов памяти,

                                               аллергический насморк дистанции,

фантомные боли в теле, которое тебе уже не принадлежит

Изменяет ему память –

наверное, с кем-то из первых храбрецов,

(скажем, с Васылем Чумаком,

                                   расстрелянным в восемнадцать)

а может, с каким-нибудь прекрасным двадцатилетним

            (из варшавской Праги, как Марек Гласко)

или, избави Боже, с одним из этих проклятых поэтов,

с нечёткой ориентацией

                                   и непонятными душевными порывами

(как Верлен, Рембо и ещё несколько прочих –

                        их обычно изучают на третьем курсе)

Соседка с девятого после себя оставляет

            заметный след на мягком от зноя асфальте

под балконами, где обычно мы играли в классы,

            где теперь в дождь собирается грязная лужа

                        высокому дереву Григория Чубая

Так начинается наша осень

                                               с маленькими деревьями

Литература желтеет быстрей, чем листва

кое-кто даже считает, что она уже созрела

для разумного, доброго, вечного,

                                               для понимания человеческой сути,

приблизилась к горизонту ожиданий

                                               среднестатистического украинца,

на душу которого приходится полкнижки,

                                               да и те – ещё советские сберегательные.

когда-то ты блуждал по холмам

когда ты блуждал?

возможно когда прочёл послание

к Иегуде Амихаю

и представил песчаные изгибы

каменистой земли где кусты и деревца

как поредевшее войско укоренившееся

чтобы задержать чужаков и песок

"И одни народы пошли на север

а другие – на юг.

И они разминулись на тысячу лет

и те что пошли вперёд

оставляли за собой города и сёла

могильники и разбитую посуду

а те что опоздали –

подбирали за ними тишину" –

1.

флейта:

воздушная рыба

но никто не верит что она летает

Когда они зашли в бар чтобы промочить горло красным вином

была половина седьмого

за несколько часов до этого ангелы как санитары сбивались в ангельские команды

чтобы транспортировать души погибших

чёрная шляпа Никиты Стэнеску напоминает чёрную птицу

вылетевшую из гнезда квашеной капусты – из его языка

и кружащую над головами поэтов

Корабль SS Brandenburg отправляется

            в плавание в 1913 году из Бремена –

                        на борту 944 пассажира –

из списка пассажиров видно что почти вся

            Европа плывёт в Америку

плывут русские – евреи – сербы – хорваты –

            литовцы – венгры –

и рутенцы – сиречь украинцы – из Галичины

            граждане Австро-Венгрии

Может это была мифологическая Европа которая

            спасалась на быке

под названием SS Brandenburg?

этот старик в футболке и джинсах сидящий на улице

и приглядывающий за товаром магазина "99 центов"

напоминает мне чарльза буковски:

такое же изрытое угрями лицо – широкий рот – и рядом в бумажной сумке

бутылка пива которую он время от времени засовывает себе в рот

как саксофонист мундштук

кто-то

разрисовывая уличный фонарь

считает что этим спасёт мир

– это почти сумасшествие –

Тащит виолончелист

свой деревянный инструмент,

останавливается,

переводит дыхание.

едва держится в воздухе,

едва волочит ноги

по каменной улице.

А вот как кричат ему

прямо в лицо,

вот как гневно сопровождают,

наседают со всех сторон,

сыплют проклятия.

Она сказала ему об этом

в начале лета,

когда уже сложно было скрывать.

"Когда ждать?" – спросил он.

"Где-то после Нового года" –

ответила она.

Почти все сны этого лета засвечены –

наверное, потому,

            что не было ни одной достаточно тёмной комнаты

лето непуганных детей и родителей-сорванцов

кто для нас тогда варил повидла

                                               и вареники с ягодами?

кто приносил эти ягоды из леса?

            кто вымазывал нам губы и зубы черникой?