Тащит виолончелист

свой деревянный инструмент,

останавливается,

переводит дыхание.

едва держится в воздухе,

едва волочит ноги

по каменной улице.

А вот как кричат ему

прямо в лицо,

вот как гневно сопровождают,

наседают со всех сторон,

сыплют проклятия.

Она сказала ему об этом

в начале лета,

когда уже сложно было скрывать.

"Когда ждать?" – спросил он.

"Где-то после Нового года" –

ответила она.

Женщины, живущие за рекой,

где илистый грунт

и красным кирпичом мощёные улицы,

проснувшись, идут на берег

и ждут, что вода принесёт им этим утром –

выпущенное кем-то из рук бельё,

плывущие по течению корзины с зеленью

и младенцами.

Какие грехи у тебя, женщина?

Кто станет считать швы на матовом фоне,

там, где вены медленно впадают в ладонь?

Кому придёт в голову спрашивать дорогу

у тех неизвестных, чьими голосами ты говоришь во сне?

У кого хватит смелости стоять рядом с твоим изголовьем

и рассматривать, как под горлом у тебя

извиваются разъярённые змеи?

Святой Франциск построил этот город для серферов и героев.

Он приводил сюда корабли королевских флотов и останавливал их

в тихих бухтах, над которыми стояли туманы.

Испанцы спрыгивали на берег,

и русские моряки в спасательных шлюпках, и золотоискатели

из Китая прошивали ночь фонарями, дивясь теням на холмах.

И каждая заложенная церковь была как натруженный голос –

свободы хватит всем, если вы не станете удерживать её для себя,

делитесь хлебом и углем на зиму,

смотрите на солнце сквозь бутылочное стекло океана,

золота хватит всем,

но любовь достанется лишь самым смелым!

Город, в котором она спряталась,

горит знамёнами, лежит под заснеженными перевалами.

Охотники выгоняют дичь из протестантских соборов,

голубые звёзды падают в озеро,

убивая неспешную рыбу.

Ах, эти улицы, над которыми зависают канатоходцы,

ах, как они балансируют за школьными

окнами, вызывая восторг,

как уклоняются от озёрных чаек,

выхватывающих у нее из рук

золотые невесомые чипсы.

Что делать со священниками?

Они выпасают свои церкви, как скот,

пускают их в изумрудную траву, смотрят,

как церкви тяжело укладываются в речной ил,

прячась от июньского солнца.

Ходят за церквями, выгоняя их из чужой

пшеницы, заворачивают домой, туда, где

зажигается огонь вечерних усадеб.

Если бы я был почтальоном

в её квартале,

если бы я знал, откуда

к ней приходят рекомендованные

письма,

возможно, я лучше

понимал бы жизнь,

знал бы, как она приводится в движение,

кто её наполняет пением,

кто наполняет слезами.

Летом

она ходит по комнатам,

ловит ветер в форточках,

как неумелый рыбак,

который никак не поставит

парус.

Лучшее, что было в эту зиму, –

её следы на первом снегу.

Труднее всего было канатоходцам:

как им удержать равновесие

с этими сердцами, что тянут в сторону?

Хорошо бы иметь два сердца,

можно было бы зависать в воздухе,

можно было бы задерживать дыхание,

рассматривая в упор

зелёных медуз снега.

Эта лисица

плачет ночью на луну

и обходит мои ловушки,

так, будто ничего не случилось,

так, будто её это не касается.

И вот я снова пишу о ней,

рассказываю о балконах

и её домашних разговорах.

Иона Якир, вечный студент Харьковского технологического,

расстрелянный поздней по обвинению в террористической

деятельности, принял революцию и стал на сторону народа

после того, как получил откровение: ему явился во сне

пророк Иезекииль, с противогазом в поношенном подсумке,

и вручил перепуганному со сна Ионе

огненный меч, приказав оборонять

от носатых британских линкоров изумрудные воды

Одессы – южного Иерусалима революции.

Где-то обязательно должно быть это место,

в котором сходятся время от времени

все твои солнца, какие-то вещи,

о которых ты помнишь всё время,

ты где-то их уже видел – и эти дома,

и этих арабок в больничных переходах – на игральных

картах, или в порнографических журналах,

где-то всё это обязательно есть, и ждёт

только минуты твоей слабости.

Иисус думает о тебе, когда ты думаешь о наркотиках.

Весёлый и вечно перепуганный чем-то пушер, который

покупает себе молоко, живёт в нашем квартале, выбегая

каждое утро из ворот поговорить с кем-то по телефону

и долго обнюхивая трубку, в которой так много

вещей спрятано чьими-то бережными руками,

Посмотри на небо, сказал я себе наконец,

если и там некому всё наладить,

и падают крепления и бигборды с рекламой

строительных компаний на плоские животы рек,

ну, тогда что уж говорить о нас с тобою, сказал

я себе, ожидание как ожидание, ещё один день

проходит чёрной водой сквозь город.

Есть чувство, что вдруг появилось много воды,

может быть, оттого, что у каждого снега жесты и запахи океана,

появляется присутствие большого в твоей жизни;

всё было создано с учётом твоего сердцебиения,

недаром эти волны, непроявленные и неуслышанные,

разворачиваются в сторону населения.

Несколько лет спустя,
даже несколько лет спустя,
позабыв все рисунки и знаки, которые казались
важными, ты помнишь эти догадки,
возникавшие тогда так неожиданно и близко,
как музыка по радио –

Тяжёлым каменным углем в лесных корнях,

железными лезвиями сквозь песок и уголь

монтируется – звено к звену,

срастаясь сердцевинами,

обжигается горячая сердцевина года.

история начинается

                                   на одной из улиц старого центра

знаешь, эти постройки за синагогой

санитарные условия и всякое прочее

разбитая мебель кресла занавески домА культуры

вся эта рухлядь которая называлась советским бытом

Проходит весна!

Плачут птицы, и у рыб

На глазах – слёзы

                  Мацуо Басё

После того

как половодье спало

сквозь ледяные

плоскости воды

А когда они окончательно разошлись,

от неё стали приходить странные письма;

смотри, писала она, это – собиратели конопли,

это они возвращаются в города и приносят

на плечах горячие растения,

заходят в свои дома, осторожно

переступая через черепах и старых,

уже слепых от старости тритонов;