Пример

Prev Next
.
.

Первое, что ответил Сергей Труханов после декабрьского концерта в «Гиперионе» на просьбу об интервью для сайта «Нового мира», было: «…но я же не литератор?». Многое из сказанного вышло о словах и проблемах идентификации, «называния», в том числе и о девальвации терминов. О стереотипах, связанных с образом «человека с гитарой». «Бард» и «singer-songwriter».

Но в отношении Сергея Труханова оперировать любыми общепринятыми терминами – невозможно и совершенно не нужно, это значило бы насильно очерчивать границы и во вред себе же самому суживать восприятие его песен. Потому что даже слова «композитор» мало. Хочется сказать: «поэт». Это на самом деле отдельный, целостный поэтический мир, в котором возможно сосуществование множества голосов, преображающихся в голосе Труханова (бахтинская полифония – из музыки проецируемая на литературу, когда он пишет о «голосоведении» Достоевского: «…уподоблен художественному целому в полифонической музыке: пять голосов фуги, последовательно вступающих и развивающихся в контрапунктическом созвучии», – и теперь обратно, из литературы в музыку). В «поэтическом» мире песен Труханова возможны и эти голоса, которые вне этого мира могут быть совершенно ничем не связаны, и разные эпохи. Время в этом мире не линейно. О «способе очень личностного и очень глубокого проживания текста ─ причем не сценического, не на публику» у Труханова уже писал Михаил Бутов. В этом как раз и дело: это не эмпатия, не со-переживание, а собственное, личностное проживание как таковое.

Я не знала, насколько будет уместен вопрос о восприятии болезни и ее влиянии. И не знаю, насколько неуместно будет здесь об этом сказать, но это интервью не только композитора, художника-оформителя, физика по образованию и проч., и проч., но еще и невероятно сильного и мужественного человека. И в каком-то смысле подвиг – между курсами химиотерапии, долгого-долгого пути выздоровления.

Разумеется, мы живем в эпоху, когда, в принципе, доступна любая зафиксированная запись в любой момент (глупо об этом даже упоминать), но я прочувствовала на себе, пересматривая видео того декабрьского концерта в «Гиперионе», что – нет, все-таки не доступна. И в этом отличие от каких-либо письменных практик – на самом деле, мы не имеем возможности полноценно пережить заново эти песни. Тем важнее. Этот разговор с Сергеем Трухановым должен быть. Попытка поймать неуловимое. В самой тональности ответов – невозможная искренность, и ни в какой другой раз это уже не повторится, именно так не будет. И еще – это удивительно – когда голос не меняется, когда человек говорит тем же голосом, что и поет. Пусть именно этим голосом будет звучать стихотворение Тарковского.

«А имя бабочки – рисунок, нельзя произнести его…»

- Сергей Кириллович, ясно, что понятия «визуал», «аудиал», «кинестетик» или, например, «интроверт», «экстраверт» и в таком духе — это всегда удобное компромиссное обобщение с большой натяжкой, присвоение себе или другому человеку некоего ярлыка. Поэтому постараюсь в принципе не употреблять таких слов. Лучше просто — о мире звуков. Расскажите, пожалуйста, как вы воспринимаете звуки в ежедневной жизни? Какие звуки вас раздражают, какие вы вообще не выносите?

- У каждого человека есть звуки, которые раздражают: скажем, перфоратор. Нормальная физиологическая реакция — с какого-то момента человек начинает сходить с ума, беситься от неприятных или слишком громких звуков. Если имеется в виду что-то конкретное — звук пенопласта по стеклу, например — да, они тоже очень неприятные, но все зависит от состояния, настроения. Бесит, конечно, какой-нибудь музончик, от которого нельзя избавиться. Когда его невозможно попросить до конца выключить в замкнутом транспорте, поэтому ездить в каком-нибудь междугороднем автобусе — не факт, что комфортно. Человек оказывается уязвим перед ситуацией, которой никак не управляет. Тем более, у нас это входит в ментальность — музыка должна присутствовать фоном. У меня есть друг, американский музыкант — перкуссионист Роберт Амакер – он, приезжая в Россию, сталкивается с тем, что практически в каждом кафе приходится слушать плохую музыку. И он как-то мне об этом говорил: я понимаю, что в этом кафе музыка никому не нужна, никто ее не выбирал, а единственный человек, который действительно ее слушает — это я, и мне она очень не нравится. Ну, или она может быть просто чересчур громкой. Если музыка никому не нужна – это ведь не значит, что она плохая… Зона комфорта гораздо важнее, чем сам факт, что звук просто неприятный. Какой-нибудь русский музончик, так или иначе связанный с песенным жанром, может, конечно, привести в бешенство.

- А существуют ли конкретные музыкальные инструменты, которые вы не переносите? Вот есть люди, которые почему-то в принципе не переносят аккордеон.

- Нет, мне кажется, все музыкальные инструменты прекрасны по-своему. Просто человек, который на том же аккордеоне играет, должен играть хорошо. Аккордеонов много и разных: французский, скажем, или когда играют танго. За аккордеоном стоит определенная стилистика, эстетика. Кого-то эта эстетика раздражает, как большинство современных молодых людей — сама идея песни под гитару… почему? На самом деле — нипочему. Или, например, балалайка – но как быть с тем, что существует замечательный виртуоз Алексей Архиповский? Я прекрасно понимаю, в чем здесь дело, но подобное отношение мне кажется нетонким, глупым, за ним ничего не стоит, исключительно оценочная ситуация: барды — это типа ужасно, рэп — это ужасно, шансон — ужасно. Ну, да… Да, я тоже не могу слушать шансон. Но я знаю как минимум пару ситуаций, когда люди самобытны, безумно талантливы — то есть, слушать я их не могу, но понимаю, что это очень круто. Еще есть много «не совсем» музыки. Как отнестись, например, к группе «Ленинград» — является она музыкой или не является? Если бы я был теоретиком, и мне нужно было на эти вопросы дать ответ, я, наверное, подумал бы. Но я отношусь к этому как обыватель, и у меня есть внятная на этот счет позиция. Абсолютное отрицание какой-то эстетики возможно, если только ее насильно навязывают. Есть вещи, которые принципиально далеки от тебя, нет возможности оказаться с ними в эмоциональном контакте. Опять-таки, некоторые люди находят эстетику в чем-то неприятном. Я знаю людей, не то чтобы слушающих шансон, но их это прикалывает, что связано с ситуацией, когда человек не думает: музыка это или не музыка. К вопросу о музыке, если уж так рассуждать. Я помню, читал интервью с Робертом Фриппом, и мысль очень интересная… Давние годы. Интервьюер пытался его спровоцировать на высказывания по поводу музыки. Речь зашла о шоу-бизнесе, и, боюсь переврать, Фрипп говорил что-то вроде: причем тут шоу-бизнес, ведь он не имеет отношения к музыке, это же бизнес. Интервьюер не соглашался: как же так, ведь все связано. Но в какой-то момент, когда все обострилось до конкретики, Фрипп (цитата неточная, но суть примерно такая) сказал: шоу-бизнес в принципе не может иметь отношение к музыке, вот, например, Мадонна — она разве к музыке относится?.. Вообще, есть очень много вещей, которые с точки зрения музыканта, музыкой не являются.

- У людей, занимающихся литературой, есть, как правило, сфера профессиональных интересов, круг чтения, обусловленный работой, эдакая неизбежность, а есть «отдыхательная» литература в свободное время — детективы, фэнтези и в таком духе. Какую музыку вы слушаете для себя в обычной жизни, просто в качестве потребителя?

- Даже не знаю… Как-то вот разную… И, честно говоря, так получается, слушаю ее довольно мало. К сожалению. В повседневной жизни?.. Сложно сказать, очень много музыки, не являющейся каким-то очень важным эмоциональным, духовным, эстетическим переживанием. Огромное количество музыки, которая сама по себе, условно говоря, очень высокого уровня. Нехорошо это слово произносить, но популярная, эстрадная музыка — по большому счету прикладная, тоже зависит от того, кем сделана и как. И еще значительный момент, связанный с течением времени: сейчас и уже давно слишком большой выбор, что-то новое — как откровение — тебе не предложат даже в высокого уровня музыке. Как еда. Невозможно же, чтобы всё: в каждый момент что-то ближе, что-то дальше. Фоном я вообще музыку почти не слушаю. Даже фоном осмысленным. То есть, включить и что-то там делать… Нет, обычно, если слушаю, значит, у меня обстоятельства так сложились — либо друзья, например, либо я пришел в кафе, и там бывает хорошая музыка, и получаю удовольствие просто от того, что ее слушаю.. А так, чтобы сам, специально… Это часто связано с какими-то житейскими обстоятельствами.

- Другая сторона вопроса о мире звуков: бывает ли так, что посторонние звуки — тиканье часов, чьи-то шаги, шум машин, дыхание — складываются в единую мелодию, и бывает ли, что это служит импульсом для написания песни?

- У меня есть несколько идей на этот счет — мне хотелось что-то такое сделать, не нойзовое, конечно, но с электронной музыкой. Поскольку я человек очень ленивый… вернее, не ленивый, а склонный к откладыванию всех дел, у меня все это вряд ли будет реализовано. Так, чтобы служило импульсом – практически не бывает. А складываются в единую мелодию — ну, бывают совсем удивительные вещи. Помню, ехал где-то на Севере, и в практически пустом поезде звучала… обертоновая флейта — в мелодии, которую как-то хитро продувал ветер в поезде. Было очень красиво. Я это услышал и даже проснулся от этого неземного пения – сам вагон был как инструмент, издавал такие звуки. Ночью, будто эоловы арфы звучат, очень тихо. Но это уникальная ситуация. Звуки — да, бывают очень красивые сами по себе, тембральные или еще какие, звуки природы, если об этом говорить…

- На смешении звуков — чтобы это было, если бы состоялось?

- Были мысли об электронных штуках, не связанных с игрой на конкретном музыкальном инструменте, скорее песенки все-таки, такой вот трип-хопчик какой-нибудь сделать. И с другим подходом, чем, как правило, подобные жанровые вещи делаются. Но если это связано со словом — возникает сложная ситуация. Я об этом думал, но поскольку сам не очень умею — мне когда-то показывали – с этим нужно разбираться, просить помочь, а просить помочь я как раз не умею. А вообще, я, например, встречал много раз, когда люди, поэты, пытаются что-то под музыку читать. Для меня это ужасно, в кавычках, естественно, ужасно. То же самое, как включить музыку из радио и под нее читать – по-моему, не нужно этого делать. С моей точки зрения, в этом нет никакой задачи – случайный выбор, случайная интенция. Человек хочет быть более крутым, потому что если просто вышел читать — ну да, поэт. А тут дядька на гитаре, и кто-то еще, не дай бог, на варгане, и девочка еще на колокольчиках брякает. Это же отстой, на самом-то деле. Отстой — он и есть отстой, просто приукрашенный. (Смайлик.) Я отношусь к этому не то чтобы негативно, но лично мне не нравится.

- А вам вообще нравится, как поэты декламируют свои стихотворения, и, если вы написали на это стихотворение песню, насколько сильным бывает несходство?

- Несходство всегда есть. Есть люди, которые просто очень талантливые… чтецы? Не чтецы, артисты, наверное. Артист разговорного жанра, смыкающийся с автором стихотворений. Есть люди, которые ужасно читают — не в формальном смысле, а просто не получается у человека, что-то ему не дано, скучно. Но, с другой стороны, может быть своя антиэстетика. Про большинство людей понятно, что им можно помочь и научить читать лучше. Есть другая очевидная ловушка — когда люди пытаются, как актеры, внести смысловую театральную подачу. Интересная очень тема… Люди, например, из Серебряного века, читали, как правило, очень пафосно, но пафосность — часть эстетики времени, трудно ее отделить.

- Эпохой обусловлено...

- Сама интонация — да, обусловлена эпохой. И на бумаге мы видим вариант, лишенный интонации. Мы с Севой, замечательным поэтом Всеволодом Константиновым, когда-то об этом разговаривали, и он сказал, что стихи — то, что на бумаге, то, что не должно звучать в принципе. И это очень внятная точка зрения, я ее могу разделить, но считаю, что она немного экстремистская. Мысль понятна — это идеальная ситуация. Но так же понятно, что стихи на свете существуют не потому, что кто-то написал их на бумажке, а другой на эту бумажку смотрит и читает. Стихи все-таки… гораздо более разнообразны в жизни. Наверное, раз у нас интервью, необходимо упомянуть Бродского. Его манера чтения настолько формально антимузыкальна, что на самом деле очень музыкальна. Его чтение — одно из лучших вообще существующих, как образец. Интересно, кстати, было бы послушать, как читает Пушкин — я этого не могу себе представить, хотя когда-то пытался. А у Бродского — чтение, смыкающееся со способом звукового существования стиха, это очень похоже на обряд, ритуал… Он и сам в своей эстетике с такими вещами очень связан. Это пример чтения, которое становится не совсем чтением. Хотя любое чтение вслух, авторское, как правило, подразумевает какую-то еще стихию.

- Другой жанр, уже другой вид восприятия.

- Да, и в каком-то смысле, другой вид искусства. Когда человек, сочиняющий стихи, сам их читает — это уже с музыкой соединяется. Чтение Бродского можно положить на какую-то псевдомузыку, не песенную, какую-нибудь жужжащую… Хорошая работа была, когда сделали рэп из «Не выходи из комнаты». Получилось три участника, то есть они не сами все придумали: чтение самого Бродского, а в качестве музыки — электронная, изначально взята у «Noisia» – «Tommy’s Theme». В общем, побеждающий постмодернизм. Работа настолько яркая — в первый раз — что потом становится за счет этого неяркой. Насчет чтения — есть люди, которые очень хорошо читают, а есть которые…

- …не очень хорошо...

- Да, не очень хорошо, и зачастую то, что кажется хорошим чтением, делается достаточно скромными средствами. Без актерских и заемных интонаций. Вот эта вот вся история со слэмом — отрицание актерства, а на самом деле — такое мега-мега-актерство, потому что весь стеб вокруг него.

- А как вы к слэму относитесь как к факту?

- Вживую, на его концертном существовании, я был, по-моему, только один раз. Ну, это шоу, такой отчасти скомороший жанр. В этом есть исходная фольклорная реальность, древняя глубокая традиция.

- Неизбежный вопрос — как вы начали писать песни, и, если помните, что было самым первым?

- У меня первые песни были не очень осознанные — именно как песни. Были дома у родителей сборники переводов Маршака, в белых советских кирпичиках, что-то из них я для себя пытался сочинять…

- Это в каком возрасте?

- В позднем школьном. Я сначала учился на фортепиано, но в какой-то момент мне это все, как водится, очень надоело… У меня была сложная история — не совсем правильная музыкальная школа, я очень хотел играть, и я играл, но потом столкнулся с какими-то ужасными этюдами, в общем, было очень скучно. А преподавательница этого не понимала и не поняла, вообще. В какой-то момент мне хотелось играть, а оказалось, что играть было нечего, начать разбирать самостоятельно по нотам мне было тогда сложно. Поэтому я ограничился тем, что стал сочинять на фортепиано сам для себя какие-то свои пьесы, и играл их для своего удовольствия. Несложные. У меня был нормальный репертуар, но его играть не хотелось. А сказать: давайте я буду играть другой репертуар, интересный, — ребенку такой вопрос не приходил в голову, в принципе не возникал, потому что: это что такое, так же нельзя, тебе говорят что-то делать, ну и делай, что значит, ты хочешь чего-то другого? И первые песни были с этим связаны.

- Вы любили сольфеджио? И что значит «неправильная» музыкальная школа?

- В том-то и дело, я сольфеджио не изучал. Школа при московском энергетическом институте. Там было и отделение для взрослых, и очень хорошие преподаватели, но они, в основном, занимались инструментами — сольфеджио не существовало в принципе как специальности. Еще у меня был детский хор. Естественно, все это потом как-то отвалилось. До сих пор отчасти сожалею, что не было нормальной музыкальной школы и нормального педагога.

- А вы ее закончили?

- В общем-то, нет. Не закончил. Эту часть образования я пропустил…

- Вы когда-нибудь участвовали в музыкальной группе?

- В школе — да, чуть-чуть пробовал, и, естественно, это был рок, что еще можно в школе играть. Потом еще немного фольклором занимался – в студии при МГУ, несколько лет после окончания университета, под руководством Дмитрия Покровского и Андрея Котова. Позже играл в группе с серьезными гитаристами, в основном, для студийной записи. С Бобом (Амакером) мы играем импровизационную музыку: для гитары и рамочного барабана. У меня есть опыт сотрудничества и с другими, разными, музыкантами – чаще всего дуэтом.

- Кроме фортепиано и гитары — вы играете на других музыкальных инструментах?

- Как музыкант — нет, а так — я могу немного сыграть на каких-то духовых инструментах, на народных флейтах, например.

- Какие у вас были учителя? Уже понятно, что не в музыкальной школе, и необязательно именно в музыке. Если был человек, условный учитель, который когда-то перевернул ваш мир, то что это была за точка переворота, после которой не может быть «как раньше»?

- Учитель… Да, вопрос интересный. Вот так, чтобы назвать какого-то конкретного человека — даже не знаю. Наверняка. Просто сейчас в голову не приходит. Сложно так сходу сказать. Про музыку — когда был опыт в фольклоре, встречались люди настолько замечательные, что хочется быть рядом с ними и чем-то таким заниматься. Кроме того, год занимался композицией в школе педпрактики при консерватории. Это то, с чем мне не повезло, скажем, в музыкальной школе. Когда я играл, получал очень большие комплименты от, условно говоря, других людей. Вот все играют, а этот ребенок играет — люди слушают. Но почему-то не сложилось с этим.

- Раз уж об учителях — есть ли люди, которых вы сами можете назвать своими учениками? Опять-таки — необязательно в музыке и необязательно в виде прямой преемственности.

- Наверное, нет. Вообще, само слово «ученик» — немного нескромно так говорить. Вернее, вполне нормально, если действительно так. То есть, например, если это связано, скажем, с наукой — этот человек ученик такого-то, потому что работает в том же русле, идеи каким-то образом связаны с наследованием, когда возникает поддержка. Такая средневековая, цеховая традиция. А в других вещах — довольно сложно. И уж в художественной практике — еще более сложно.

- Вы часто ведете мастер-классы и выступаете в роли жюри на различных бардовских фестивалях — какие перемены произошли за то время, что вы принимаете в них участие? И как бы вы охарактеризовали сейчас этот современный фестивальный процесс?

- Я вот не знаю, я немного не компетентен это обсуждать. Изначально — что такое бардовский мир? В свое время, когда-то совсем давно, многие из людей, которые что-то играли, сочиняли и исполняли, были очень высокого уровня. Сергей Никитин как пример. Человек очень значительный, композитор песенного жанра. Я и в подметки не гожусь в плане гармонического мастерства и просто слуха. У него все по-другому, он как композитор думает о тех вещах, о которых я вообще не думаю, и достигает там результатов. Некоторые его вещи очень сложные по музыкальному искусству, не безумно сложные, но в рамках песенного жанра. Если взять любой песенный жанр середины и конца XX века, стиль какой-то — это не простые песенки. Мы не говорим, конечно же, о том, что более ярко, менее ярко, но все равно, по сути, вещи примерно одного масштаба. Ну и мастерство исполнительское, опять-таки. Разные интонации, разное мастерство — это все влияет. Я ездил когда-то давно, когда это все было большим движением. Оно очень похоже на то, что потом происходило в рок-музыке. И в рок-музыке отличие в сценическом: человек должен быть на сцене в гораздо большей степени. Рок-музыка в принципе подразумевает наличие дионисийского такого языка, это часть метода. Она тоже очень разная, и в своем периоде зарождения — тот же ранний «Аквариум» — так играют в КСП. КСП — просто слово уже неправильное, очерненное. Такого термина уже, по сути, нет, он остался в прошлом. В том прошлом, когда люди противопоставляли себя ангажированной партийности, и в то время казалось, что рок и КСП – это кардинально разные вещи, но сейчас понятно, что по эстетике и по возможностям, на самом деле, очень похоже. В общем, сейчас люди так играют, и еще лучше, чем многие рок-музыканты в начале. Не говорю про жанровые вещи типа русскоязычного блюза, это такая себе субкультура. Были фестивали, люди могли выступать, сами участвовать — жизнь такая, одна из самых, в каком-то смысле, хороших.

- А сейчас это изменилось?

- И да и нет, все меняется, новое время, новые песни, и, как во всяком деле, есть некая усталость материала. Просто были люди, которые сделали что-то очень значительное и новое, но невозможно, чтобы было всегда так.

- Вот на поэтических мастер-классах всегда звучит: невозможно научить писать. Работает ли эта формула в отношении песен? Можно ли научить сочинять песни?

- Я никогда не пробовал, честно говоря. На фестивалях, как правило, есть такое понятие, как конкурс, условное жюри говорит, что этот лучше, этот хуже. Формируется рано или поздно какой-то концерт. Пришло, допустим, пятьдесят человек, все умеют петь, все умеют играть. Из пятидесяти вот этих двадцать постороннему человеку, который не виноват ни в чем, будет интересно послушать, у них и песни интересные, и играют интересно, а вот по поводу этих двадцати — нужно подумать, а оставшиеся — понятно, что ужасные, но они всюду лезут, ну, как обычно в жизни это устроено… Я участвовал в жюри, когда необходимо высказать экспертное суждение. Естественно, я там за кого-то вступался, за тех, кто мне нравился, мне хотелось, чтобы они были лучше, но это все равно зависит от какой-то конкретики: фестивали разные, разные задачи. Члены жюри тоже всегда очень разные, можно оказаться за одним столом с людьми, чья эстетика тебе просто противоположна. В какой-то момент мне это было почему-то интересно, потом перестало.

- Но бывало ли, что на мастер-классах именно обучающий момент?

- Есть такие специальные моменты в некоторых фестивалях, когда человек предлагает свою работу на обсуждение, тогда очень важна команда. Иногда такое очень негативно сказывается на несчастных людях, которые под это все попадают. Я когда-то давно был на фестивале в Киеве, на котором присутствовал Борис Алексеевич Чичибабин. Там были и мастер-классы, и элемент конкурса. Метод конкурса вообще чем хорош — в нем есть интрига — так же, как на слэме, есть азарт, своя драматургия, что-то такое случайно возникающее, это всегда и слушателям, и всем интереснее. Но и отрицательная сторона — если человек к такому не готов, для него это будет разрушительным. Чичибабина попросили провести мастер-класс. Он же такой человек: голубоглазый, очень высокого роста, такой плечистый, сказочный красавец славянского, викинговского вида… И когда его спросили по поводу обсуждения стихов, было забавно видеть, как этот человек весь сжался, стал в три раза меньше, очень маленького ростика. Удивительное визуальное ощущение: он будто физически уменьшился. И сказал: нет, это невозможно, как же так, как я могу обсуждать лирические стихи, ведь человек что-то личное написал, и мы будем это обсуждать, нет, это никак невозможно… Он от этого на самом деле стал человеком в два раза меньше во всех координатах.

- А вам тяжело обсуждать «лирическое высказывание»?

- На самом деле, я ошибался часто, мне казалось, что я говорю, в общем, вещи позитивные, а для человека даже это может совершенно противоположно восприниматься, даже если ты просто пошутишь криво, ненароком случайно заденешь что-то больное. Поэтому я стараюсь всегда говорить о каких-то технических вопросах. Весь конкурс связан с тем, что это — молодые люди, которым хочется на сцене прозвучать и так далее, а это все исполнительские вещи, и тут посоветовать в исполнительском плане людям неопытным очень легко. Это на самом деле не обидно и реально полезно. Но оказывается, даже это может быть травматично. И, конечно же, у людей очень болезненные бывают эмоции просто из-за факта, что есть конкурсная природа. Хотя тут нет никаких плюшек. Кто-то рассуждал — Емелин, кажется— за поэзию денег не платят, гордыня в чистом виде.

- Вам бы хотелось, чтобы ваши песни пели другие исполнители? Вы узнаете в этих интерпретациях себя?

- Я не очень узнаю, но отношусь к этому так, что это не мое дело. Когда, например, человек неправильно запоминает — причем, не потому что не может запомнить правильно, а потому что ему лень выучить слова, и то же самое с нотным текстом. Понятно, что он не записан, но все равно слышен. Бывают люди, у которых устроено все по-другому, особенно ритмические вещи, которые для меня очень важны. Потому что вот там синкопа, а он ее не ставит. Я к подобным вещами отношусь не то что болезненно, но я их слышу. Делают же люди каверы: бывает, когда редактируют текст ради музыкальных задач, а бывает – что это ни к чему. В любом случае, когда люди исполняют по-своему – это их дело, не мое.

- Когда вы это слышите, что вы чувствуете (наверное, как раз иррациональные эмоции, не «из головы»)? Это остается вашим личным высказыванием?

- Я не запариваюсь на этот счет, поют и поют. У меня есть песенка на стихи Андрея Чемоданова, я ее посвящаю Андрею и своим друзьям-поэтам. У него есть стихотворение «Нелегко заниматься сексом». Нелегко заниматься сексом, когда на кухне горит картошка, нелегко заниматься сексом, когда по комнате ходит бабушка… А кончается это все… ну, не кончается, а объяснение такое: не заниматься сексом гораздо легче, чем видеть, как чужой человек читает твои стихи.

- Мы уже говорили о музыке в повседневной жизни. А в сфере ваших профессиональных интересов? Назовите, пожалуйста, нескольких композиторов, с вашей точки зрения, повлиявших на вашу музыку. Есть ли среди них именно барды?

- Вопрос сложный… Я слушаю очень много рок-музыки в течение многих лет. Поскольку песенный жанр — наверное, на меня это все повлияло. Я знаю, что у меня очень много в голове заемной музыки, которую вытащить оттуда уже невозможно, интонационные какие-то клише. Я ведь не композитор в каком-то формальном смысле, ну, с одной стороны, да, но есть же такое понятие композитор-песенник, singer-songwriter, то есть, человек, который сам сочинил и сам поет, Джон Леннон, например. Есть другое — когда человек придумывает музыку, которую может исполнить кто-то другой, а бывает, что это связано очень личностно, и как сочинил, так оно, в общем, существует. Хотя не знаю, я, наверное, сам себе противоречу… Мне кажется, это от многого зависит. Если жанр песенный, то там есть не ограничения, а законы, что ли, какие-то свойства.

- Сергей Кириллович, вот в интервью «Эху Москвы» вас спрашивали, как вы выбираете тексты для песен, да и вообще этот вопрос вас, наверное, просто достал. Мне показалось из вашего ответа, что для вас выбор стихотворения очень похож на написание самого стихотворения. То есть, ни один нормальный «практикующий стихотворец» не сможет рационально и честно ответить, откуда он берет это самое вдохновение, или что служит импульсом. Не потому что тайна, а потому что вопрос риторический, на него, по-моему, ответить невозможно. Но все-таки — есть ли какие-то формальные критерии при выборе текста или это всегда именно вдохновение?

- Формальных критериев нет, но есть интуитивный. Он связан с какой-то интонационной естественностью. То есть, сидеть и придумывать какую-то мелодию или песню, если она не может быть сформулирована языком, каким-то ощущением произнесения этого вслух — нет, для меня такие вещи невозможны. Смысл в том, что есть какая-то опора на ритм и интонацию, а дальше уже можно придумать что-то, более сложное или менее сложное. Тут какая-то вещь должна быть нерациональная. У меня есть опыты рациональных, когда я понимал, что можно что-то сделать, и я это пробовал. Но все равно какая-то идейка — первая такая штука — то, что в музыковедении, если я правильно понимаю, называется «мотив», все равно должна присутствовать.

- А вы изначально воспринимаете песню как единое целое или на каком-то этапе текст и музыка существуют в отдельности?

- Бывает такое, но это редкие случаи. А бывает так, что неосознанно сам себя копируешь, или занимаешься автоплагитом, или не только авто, а еще и каким-нибудь параллельно. Думаешь: черт возьми, да, надо что-то переделать, потому что слишком похоже, но отвязаться от этого не можешь. Потому что, с одной стороны, похоже, да. А с другой стороны — твое, и ты там хоть чуть-чуть, но что-то свое делаешь. Ведь сочинение музыки – не игра в изобретение чего-то «нового». Задача у художника, музыканта, – не в том, чтобы создать уникальную мелодию, задача гораздо глубже, шире и серьезнее. Это не простая тема. Очень много существует случаев, когда людей можно поймать на каком-то совпадении: так судили, например, Харрисона, «Led Zeppelin». Есть известный романс Свиридова — это же «Не уходи, побудь со мною...» — практически дословно, если длительности поменять. Достроить там то ли одну шестнадцатую, то ли две, и будет просто одним текстом практически, ну, в значительной степени. Но ведь все понимают, что это абсолютно разные вещи, они художественно разные: разные задачи, разное содержание.

- Я уже спрашивала про музыкальную «родословную», теперь хотелось бы — о литературной. Какие книги у вас были самыми любимыми в детстве, какая самая любимая сказка?

- Самой любимой был «Винни Пух», заходеровский, как я сейчас понимаю. Первой и самой любимой, я читал ее много-много раз.

- А происходило отождествление с какими-то литературными героями?

- Думаю, нет… Нет, я как-то все-таки понимал, что я в реальном мире, а литературные герои где-то в другом.

- Есть ли главная книга, к которой вы в разном возрасте всегда возвращаетесь?

- Большое количество книг, которые мне нравятся, я прочитал много раз. Из раннего возраста, например, я их и потом перечитывал. А в школьном — мы с родителями были на какой-то турбазе, старшему брату дали на лето читать какой-то список литературы, а мне читать уже было нечего. И я прочитал «Войну и мир» сначала на два года раньше, и потом, когда ее самому нужно было проходить в школе. Когда уже что-то более или менее знаешь, второй раз читать гораздо легче и интереснее. Позже я еще пару раз в жизни ее прочитал. «Герой нашего времени», тоже много раз перечитывал, Сэлинджера, «Девять рассказов», советская книжка такая — в школьном возрасте. Много книг, которые я читал несколько десятков раз, ну, дюжину наверняка.

- Мария Галина в одном из интервью говорила, что на формирование личности часто оказывают влияние плохие или вторичные книги, кажущиеся понятными. И тогда, видимо, возникает два пласта — те самые вторичные книги, которые по факту оказали влияние естественно, сами по себе, и такая литературная родословная, которая уже формируется в зависимости от сознательного, «сложного» чтения, создаваемая самим человеком. А какие у вас авторы и книги на обоих этих уровнях?

- Я сказки очень любил и в довольно взрослом возрасте тоже перечитывал, у меня были хорошие сборники, народные и всякие, Гауф и многие другие… Андерсена, я, кстати, не очень — не было, видимо, какой-то хорошей книжки. Была «По дорогам сказки» — толстенная книга. Это еще языком было написано прекрасным, не знаю, я давно уже не перечитывал, может, там по-прежнему все прекрасно. Да, я понимаю, в подростковом возрасте нравится тебе непонятно что, какой-то треш, по большому счету, но кажется ценностью. По-моему, понятное детское восприятие жизни. Я даже названия этих книг не смогу узнать. Как это все выяснить? Невозможно же. Существует такой способ, когда люди, в попытке найти, пишут в интернете: я читал вот такое-то, и там говорится про то-то. О чем-то можно догадаться, или кто-то подскажет... Ты читал такую же книжку, и кто-то другой про нее знает, знает, как она называлась. Про детские книги — там ведь море всего непонятного было. В детстве вообще все прекрасно и по-другому совсем.

- Банальнее не придумаешь, но — кем вам хотелось стать в детстве?

- С одной стороны, я очень увлекался музыкой. То есть как «увлекался» — для меня это была какая-то любовь. Вот хотел ответить и забыл, по поводу того, как что-то сочиняется и как приходит мысль. Об этом Пьер Булез говорил, что нельзя ничего вот взять и сочинить, музыка должна быть — как любовь, нельзя никак по-другому насочинять и написать. Вот. При том, что по самим его произведениям, по-моему, достаточно нелегко понять, что все именно так устроено, но он твердо на этом настаивал. Любовь... Я хотел заниматься биологической наукой. Интересовался этим, представлял себе как профессию.

- А потом — физика?..

- По глупости как-то вышло. Не проявил должного свойства характера. Были компромиссные варианты: физика, биофизика, это как-то ближе, понятнее. Ребенок же, психика неустойчивая. Если устойчивая — то фиг спихнешь. А если неустойчивая, то что-нибудь скажут — и, глядишь, психика куда-то и качнется. А потом всю жизнь мучаешься.

- Чего вы в детстве больше всего боялись?

- Может, темноты. Не знаю, фобии всегда есть какие-то в детстве.

- Какая у вас была любимая игрушка?

- В раннем детстве у меня был плюшевый медведь. Он был прекрасен.

- Вам не хотелось взрослеть или наоборот?

- Вот это такой интересный вопрос… Я не задумывался над этим. Наверное, как у многих людей, не у всех, но многих — ощущение возраста связано с существованием людей другого возраста. Известная шутка: теперь взрослые — это мы. Вдруг в какой-то момент до человека доходит, что появились у тебя вещи, которые делают только взрослые люди. Хочется взрослеть или не хочется… думаю, если говорить лично обо мне, я долгое время, а может, и всегда, не осознавал этого момента — что нужно взрослеть, вернее, что нужно осознавать. И это не очень правильно. Блажен тот, кто молод, и так далее… Подразумевается некая все-таки осознанность этого дела, как я теперь понимаю. Мне кажется, что было еще над чем поработать в свое время.

- А вы когда-нибудь пишете или писали раньше стихотворения и сочиняли ли на них песни?

- Два-три стишка. Одно или два совсем детских, одно или два с ощущением что-то написать. И еще когда-то на спор – что «могу»… но, в принципе, в целом, я не могу. Зарифмовать что-то, не то что стихи, а просто поздравления в рифмах — не могу.

- Если представить, что есть все необходимые условия для этого и достаточное количество времени, о чем бы вы написали книгу?

- Применительно к прозе у меня есть свои какие-то амбиции, во всяком случае, когда-то давно они существовали, но, слава Богу, я никогда не пробовал этого делать. А если документальный жанр — ну, наверное, можно, если есть что-то интересное, какая-то задача. В принципе, мне это было бы интересно.

- А какую книгу, которой, предположим, не существует, вам хотелось бы прочитать?

- Несуществующую… Есть масса книг, которые не существуют в реальности, которые должен был бы кто-то написать, но не написал. На этот счет есть у меня какие-то сожаления. Много людей, которые слишком рано ушли из жизни, и хотелось бы, чтобы этот слог, этот ритм — еще где-то появились. Вот это да — это меня немножко мучает. Мысль о вещах, которых нет, которые должны быть.

- Если снова о визуальном и аудиальном — бывает ли так, что толчком для песни является некий визуальный образ?

- Нет, для песни — у меня все-таки связано с ритмом, с произнесением вслух, мелодическим. Есть тоже примеры, когда в голове придумываешь, но, как правило, все равно — за инструментом, все равно в этот момент играешь. Какой-то наигрыш может отдельно существовать, как инструментальная вещь, а может — две ноты сыграл, и они готовы сразу быть спетыми. У меня часто так бывает — как в поэзии, с голоса. Когда я еще даже не произнес, но оно как бы есть. Следующий стежок-два — а дальше я могу произнести это вслух.

- О вашей «полиграфической деятельности» — как вы начали этим заниматься?

- Деньги зарабатывал, вот и начал. Когда ушел из науки, появилась другая профессия: полиграфист, дизайнер. Мне эта работа нравится, но сейчас я ей мало занимаюсь. Когда-то работал в соответствующих учреждениях, рекламных агентствах, даже немного в издательствах. Мне она действительно нравится, это такая кропотливая работа, немножко занудная. Понятно, когда люди занимаются совсем каким-то креативом в области рекламы и издательства — это совершенно другая деятельность. Но у меня что-то ближе к типографии, к книжному дизайну, где важны более простые вещи, дотошные такие. Мне это просто нравится, да, я мог бы в этом работать в свободное время, как-то фиксировано — каждый день два-три часа я бы с удовольствием этим занимался.

- А концептуальные воймеговские обложки — это совместная идея или ваша личная?

- Вся визуальная сторона «Воймеги» – это моя работа, да. Ну, есть удачные обложки, есть неудачные… После первых четырех авторов появилась серия «Приближение», я ее придумал и оформил: постепенно, больше десяти дебютных книг – отсюда и название. Книги действительно настоящие с любой точки зрения – и внутри, и снаружи. Я в целом доволен этими работами. Сейчас в таком оформлении очень редко появляются дебютные книги.

- Бывает ли похоже составление музыкального альбома на составление книги, возникают ли те же проблемы?

- Ну, я же не редактор… Я немного художественным редактором работаю, и вообще редакторскую работу представляю, то есть, не в журнале, а именно издательскую. И, когда нужно что-то подобное делать, тоже могу давать какие-то советы, это несложно. Чем-то похоже, безусловно. Составление альбома — это все равно чуть-чуть редакторская работа, она чем-то сложная, чем-то нет, очень много деталей, возникающих в процессе. У меня, например, есть альбом с аранжировкой: изначально было создано четырнадцать, по-моему, песен. Часть из них даже записана, эти аранжировки как-то сделаны, но они до конца меня не устроили, да и просто не было возможности больше работать. Вопрос с аранжировками вообще очень сложен. И похоже, и не похоже. Есть что-то, что контролируешь, если просто взять песни и собрать их — это ведь тоже редакторская работа.

- Михаил Бутов в своей статье назвал вас «белой вороной» и написал, что ваша музыка формально в рамках жанра, но имеет ауру пограничности и далека от мейнстримных представлений об авторской песне. А как вы к этому относитесь? Вы ощущаете себя включенным в бардовский или литературный контекст?

- Мне кажется, это разговор о… как там этот ученый немец, Витгенштейн, объяснял разговоры о словах… Вот что такое «бардовский мир»? Тоже ведь слова не очень понятные. Люди, которые делают что-то плохо, и при этом настаивают на этом, и пытаются заставить других это слушать? Ну, да, но это в любом виде деятельности есть, в любой художественной практике. Что касается отношения к бардам — смысл очень простой, это не некий стереотип. Я уж не говорю про то, что пишут про «свитера»… Бардовская песня — это же совсем другое. Вот у Окуджавы — плохие или хорошие песни?

- Конкретные — хорошие.

- Да, если взять десять конкретных лучших песен у Окуджавы — понятно, что это явление, как ни крути, из тех, которых в русской культуре достаточно мало. Не то что совсем мало, но этих явлений ограниченное количество. Штука непростая. А когда предлагают человеку что-то, что ему само по себе не нравится и не близко, у людей возникают ощущение, что их конкретно обманывают, и что это все вообще просто отстой. Поэтому — про эти наименования, что хорошо, а что плохо, что этот жанр — это вообще фу-фу-фу. Ну да, ну да, а Леннон — это плохо? Вот у меня есть альбом, где он играет, это фу-фу-фу или нет? Или это хорошо? Или, если бас включился, то уже нормально?.. Та запись Леннона, о которой я говорю – черновая, не концертная, как будто человек на кухне играет. И если бы человек не знал, что это Леннон, то отреагировал бы: «фу, барды», – а если бы еще и на русском было – сказал бы: «пусть их всех вообще соберут в одном месте и утопят». Это просто такие наивные взгляды у людей. Зачастую подобная наивность их, скажем так, подводит. Понятно, что все меняется. Ну, сейчас вообще ситуация такая, что уже все было на свете…

- Я не знаю, насколько это приемлемый вопрос… Сьюзен Сонтаг, говоря о раке как метафоре (метафоре «зла» с «невероятно сильным притяжением»), сказала, что у нее было ощущение, как будто она ввязалась в грандиозную авантюру, и с ней происходит что-то небывалое — во время «невероятно сильного душевного подъема», то есть не только отрицательная сторона. Как болезнь повлияла на вас?

- Если не под диктофон, а в принципе. Мне сложно сказать что-то внятное. Все-таки я по результатам этих перипетий чувствую себя усталым все время, мне сложно подбирать слова, правильно формулировать… И я очень жалею на самом деле о нашем интервью, в том смысле, что я хотел быть в другом настроении, что-то я не в духе был, я хотел блистать остроумием и мог бы лучше выглядеть, чем это получилось. Применительно к себе — есть такой переведенный на русский язык Ирвин Ялом, психотерапевт, занимавшийся вопросами экзистенции как раз жизни и смерти, ухода из жизни. Ялом писал беллетристику, для него это одна из форм династирующих идей. Страх смерти приводит к тому, что человек отказывается от жизни. Не можешь получить то, что хочешь – тогда и ничего не надо. Эта его мысль – серьезная, он ее с разных точек зрения по-разному рассматривает. Пока человек жив-здоров, он чувствует себя бессмертным, и только какие-то кризисные моменты могут заставить меньше тратить времени впустую. Много суждений на этот счет: некая сложность, некий кризис дает какие-то возможности, и, с одной стороны, это все, конечно, правда. А с другой — не совсем правда, потому что суть все равно в каких-то деталях. Конечно, случается такая ситуация, когда человек все хотел, хотел, хотел, и вдруг понял, что другой возможности не будет, поэтому именно сейчас надо что-то сделать. Или возникает эмоция, которую он раньше не мог до конца сформулировать. Действительно появляются возможности, которых у человека в повседневной жизни вроде как нет. На меня болезнь влияет плохо — в смысле рассеянности, чисто в техническом смысле. Я устаю, и слова иногда нужно как-то более вдумчиво подбирать, а они подбираются совсем по-другому, не так, как хочется. А влияние общее… Тут вопрос же, наверное, в том, как человек ощущает собственную бессмертность, будучи человеком молодым, и в какой-то момент он начинает осознавать ее по-другому, в этом смысле, мне кажется, это очень зависит от самого человека, а не от его обстоятельств. Тут нет однозначного ответа. Я хотел немного по-другому это сформулировать…

- Сергей Кириллович, есть ли какой-то вопрос, который вы бы хотели задать сами себе?

- Да нет, у меня много вопросов, которые я сам себе хотел бы задать, но просто в этом, наверное, нет особого смысла. Не знаю. Нет. Не могу.

Фотография из ФБ Сергея Труханова

Труханов Сергей Кириллович - автор песен (композитор). Родился 18 апреля 1961 г. Живет в Москве. Окончил Московский государственный университет им. М.В.Ломоносова. Физик по образованию, художник-оформитель. Участвовал в коллективах, выступал на фестивалях, конкурсах. Лауреат фестиваля "Петербургский аккорд — 2002". 

Альбом Сергея Труханова "Песни потерпевшего кораблекрушение":

Слушать

Файлы для скачивания