Цой

Я открыл почтовый ящик, вытащил целый ворох печатной продукции, развернул “МК” и увидел на первой странице огромный портрет Цоя, весь заваленный цветами. Я охнул и прислонился к стене...

Потом прочел некролог. Там было написано, что Цой разбился на машине. А я все думал: “Нет, не все так просто. Пастернак ведь писал о Маяковском и о Скрябине - гений уходит вовремя. Цой ушел вовремя - он гений. А вот какова природа его гениальности? Например, в чем заключается сильнейшая притягательность его текстов?”

Этот вопрос мне долго не давал покоя. Ответ я нашел в довольно неожиданном месте – в романе Марка Алданова “Самоубийца”. Там герой и героиня рассуждают о прозе Пушкина. Герой говорит о “Капитанской дочке”: “Конечно, это, если хотите, примитив: "Слышь ты, Василиса Егоровна"... "Ты, дядюшка, вор и самозванец"... Толстой подал бы людей не так. Но какой изумительный, какой новый в русской литературе примитив!”

Примитив, конечно, не в том, что люди у Пушкина говорят, как люди, а не как римские ораторы. И у Толстого хватает просторечия в репликах, не все у него Анны Шерер. Здесь алдановский герой ошибается. Но слово сказано точно – пушкинская проза примитивна, в самом глубоком, изначальном смысле.

Примитивы – это и есть элементы или стихии, из которых состоит мир: он сложен – потому сложен из простых, элементарных вещей, из примитивов.

Пушкин верит словам - словам человеческой речи. И слова отвечают ему взаимностью. Они всегда единственны и точны. Пушкин пишет не накрученными периодами, когда возникающий вихрь мешает смыслы, и его высасывающая мощь сносит мозг. Пушкин пишет словами. И каждое как удар колокола – его надо дослушать до полной тишины, прежде чем зазвучит следующее.

Цой – примитивен, как пушкинская проза. Ему помогает ритм, помогает мелодия, но у него тоже каждое слово – долгое. "Дом стоит. Свет горит. Из окна видна даль. Так откуда взялась печаль?" Все элементарно и неправильно. "Дом стоит. Свет горит" - очевидно это свет в окне: вид снаружи. "Из окна видна даль" - сразу вид изнутри. "Так откуда взялась печаль?" - а это вообще ни откуда не следует. Наверно, это уже взгляд сверху.

Голос Цоя проникает в тебя, доходит до самой селезенки не окольными кривыми дорогами – наложением оттенков, синонимической игрой и переотражением смыслов, а напрямую.

Когда Ренуар пишет "Девушек в черном", он использует множество красок, но не черную. Также устроена модернистская проза.

Цой берет черный цвет и заставляет нас поверить в его реальность, хотя прекрасно известно, что черного цвета нет и не может быть в природе, поскольку цвет – это свет определенной длины волны, а черный – это просто отсутствие света.

Цой чертит контуры предмета, оставляя незакрашенные белые плоскости. И контуры у него резкие, рубленные. Это – примитивная графика. И она заставляет дослушаться до какой-то уже нечеловеческой глубины. 

Его последний – “Черный альбом” - вышел посмертно. Ребята из “Кино” точно знали, как его оформить. А название появилось уже потом – всплыло само собой, по какой-то трансцендентной подсказке.

Одним из моих самых больших поэтических открытий во времена университета стали стихи Пабло Неруды. Поэт, о котором все время говорят по телеку и по радио, которого так любят официальные лица и штатные прихлебатели – может быть только плохим или никаким. По определению. Раз говорят, значит он им что-то подмазал, а поэзией еще никому ничего подмазать не получалось. Она разъедает все, что можно и нельзя. Значит Пабло Неруда – лауреат Сталинской премии – полное ничтожество. Какого же было мое потрясение, когда я совершенно случайно прочитал стихи Неруды об Испании - они были прекрасны. Там есть такая строчка: “и по улицам кровь детей текла просто, как кровь детей” (перевод Ильи Эренбурга).

“Кровь детей” не с чем сравнить. Она несравнима. “Кровь детей” - это тот примитив, который лежит в основе мира, и тот, кто проливает кровь детей, - не человек.

Когда я услышал “В звезде по имени Солнце” у Цоя: “Красная, красная кровь, через час уже просто земля” - я вспомнил эту строчку Неруды. 

Цой строит текст на тривиальных – тавтологических сравнениях, и они становятся неопровержимыми, как тавтологии классического исчисления высказываний. Да ведь и “Звезда по имени Солнце” - тоже тавтология.

Все-таки удивительное это название “русский рок”. Может, это и жанр, но вообще-то это приговор, это судьба, это – рок.