Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Виталий Семин: Сопротивление

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 5122
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

И снова продолжаю инвентаризацию своих статей и рецензий докомпьютерной эпохи. 

Теперь - Виталий Семин (1927-1978), автор великих книг "Нагрудный знак OST" и "Плотина" (точнее, это одна книга). Моя рецензия на его посмерный сборник "Что истинно в литературе. Литературная критика. Письма. Рабочие заметки" (М., 1987) была напечатана в журнале "Вопросы литературы" (1988, № 2, стр. 225-231).

СОПРОТИВЛЕНИЕ1

 

Без этих двух романов можно было бы говорить о месте ростовчанина Виталия Семина в литературном процессе 60-70-х годов, постановка же вопроса о его месте в отечественной культуре звучала бы по меньшей мере дискуссионно; но книги Семина «Нагрудный знак «OST» и незаконченная «Плотина» (о пребывании автора в немецком рабочем лагере в 1942-1945 годах) стали, я бы сказал, необходимой частью отечественной прозы нашего века. Они, я убежден, выдерживают испытание любым контекстом. Думаю, что жизнь их в нашем литературно-общественном сознании будет очень долгой и продуктивной. Поэтому представляют интерес все стороны писательской работы Семина: письма, статьи, рабочие заметки и внутренние рецензии (к этим последним Семин относился так же ответственно, как и к оригинальному творчеству). Поэтому «Что истинно в литературе» – книга неизбежная. Ее появление было подготовлено небольшой по объему книжечкой «Рабочие заметки»2, структура которой отчасти предвосхищает структуру рецензируемого сборника. «Рабочие заметки» были пробным шаром.

Не стану специально останавливаться на внутренних рецензиях Семина. Он был внутренним рецензентом журнала «Новый мир» со второй половины 60-х и до середины 70-х годов. «…Эти внутренние рецензии канализируют мою профессиональную страсть печататься… – признавался Семин в одном из писем. – Замечательный способ откачивать вредную энергию многих литераторов. Сколько таких рецензий уже написано! Теневая критическая литература!» (стр. 223). Этот его писательский опыт достаточно проанализирован в статье И. Борисовой3 и в предисловии И. Дедкова к рецензируемому сборнику. Мое внимание привлекло эпистолярное наследие писателя: некоторые из опубликованных писем просто неоценимы с точки зрения уяснения семинского мировоззрения, его отношения к жизни, к творческому акту, к писателям-современникам.

Тут необходимо небольшое отступление.

Сразу после выхода книги «Что истинно в литературе» появилась публикация его писем в «Новом мире»4, многое из этой журнальной подборки уже было воспроизведено в книге, но такое дублирование вполне оправданно. Дело не только в разнице тиражей: у книги – 3200, у журнала – более миллиона. Главное, что в «Новом мире» отчасти восстановлены купюры в тексте писем Семина. Например, в книге читаем письмо Ю. О. Домбровского от 28 февраля 1970 года: «Я знаю, что у тебя отношения с «Новым миром» были непростые, да и у меня было не все просто, – что-то печатали, чего-то не печатали, но ведь дело не в этом. Теперь-то видно, что это были за люди, целая литературная эпоха с ними связана». Затем отмечена купюра. Далее: «Не верится что-то мне, что у нас после «Нового мира» может объявиться что-то интересное» (стр. 227). В журнале читаем пропущенную фразу: «В 1866 году закрыли «Современник», в 1868 начались «Отечественные записки»5. Писательская мысль восстановлена. Чем пропущенное предложение мешало, бог весть. Другой пример. В письме А. Л. Каштанову от 19 февраля 1974 года читаем: «По каким-то причинам антифашистская повесть (то есть, «Нагрудный знак OST». – А.В.) вызывает настороженность. <…> За это время она сильно выросла. От трех до тринадцати листов» (стр. 258). Пропущенную в середине фразу тоже восстанавливаем по журналу: «Вам знакомо такое выражение – неконтролируемый подтекст?»6 Ну, тут причины купирования текста более ясны. Еще пример из того же письма. По книге: «Для меня это уже больший объем. Я готов на нем остановиться. Дело за редколлегией <…>» (стр. 258). В журнале последнее предложение читается так: «Дело за редколлегией и цензурой»7. Тут уже все просто: в те годы, когда сборник медленно готовился к печати, само существование цензуры в нашей стране было окутано непроницаемой тайной. Примеры можно было бы умножить.

Теперь – собственно о письмах.

Все, написанное Семиным, основано на личном жизненном опыте, он и адресатов своих призывает не растрачивать зря драгоценные запасы пережитого (см. письмо Л. А. Левицкому от 22 декабря 1974 года – призыв записывать в дневник происходящее в редакции «Нового мира»). Семин в своем творчестве и, судя по всему, в жизни был неизменно внимателен к жизненной норме, к нормальному человеку (хотя бы и в ненормальных обстоятельствах). Поэтому он чутко подхватывает чужие свидетельства, подтверждающие его позицию. Так, рассказывая жене в письме от 31 декабря 1976 года, что он читает вспоминания Берберовой, Семин отмечает: «…жизнь часто сводила ее с людьми странными, болезненными… Они неинтересны, пишет она. Их поведение закреплено. Предсказуемо. Нормальный человек многообразней (подчеркнуто мной. – А. В.). Совесть и чувство долга заставляют его каждый раз определяться в меняющихся ситуациях» (стр. 323). «Совесть» и «долг» не были для Семина пустыми словами, но другое слово проходит через все письма и заметки, через все размышления писателя – «смысл». Поиски смысла, добывание смысла, который достается (если достается) долгой и трудной работой, – это постоянно заботит Семина. Сам он работал трудно. Медленно. Мучительно. Упорно. «…Но скорость продвижения вперед все та же. Два абзаца. Даже абзацика. Иногда, правда, бывает рывок на страницу. Но потом меня мучает писательская одышка, томит совесть, и я думаю, так быстро толково написать нельзя» (стр. 313) – из письма другу Л. Г. Григорьяну от 19 октября 1976 года. Выражение «толково» тут не случайно. Оно у Семина не синонимично выражениям «хорошо», «удачно», тем более «эффектно», оно обозначает в данном случае именно «с толком», то есть «со смыслом». Причем подобная затрудненность работы воспринимается Семиным как необходимость, даже долг писателя. «Кто-то должен писать, как я. Вот я и пишу» (стр. 314). Более того, затрудненность писательской работы оказывается в мировоззрении Семина творческой нормой, в не которой ничего истинно прочного создать невозможно. Возникает самое главное (наряду со «смыслом») слово – сопротивление. В письме Л. Григорьяну от октября 1977 года Семин точно формулирует свою мысль: «Писатель не может писать, не испытывая сопротивления (подчеркнуто мной. – А. В.). Если есть в литературе универсальные законы, то этот, конечно, главный» (стр. 352). Далее он более полно раскрывает смысл сказанного; имеет смысл вчитаться – тут ключ к писательскому мировоззрению Семина: «Ни один сюжет не держится без сопротивления». Если книга устарела, если ее не станешь читать ночью или в трамвае – значит, снято сопротивление, которым она была жива. Как «снято» – другой вопрос. Временем, наукой, сменой предрассудков, новым здравым смыслом, который из этих предрассудков состоит. Но книга жива жизнью сопротивления, которое когда-то вызвало ее появление (подчеркнуто мной. – А. В.). Древних цитируют, но не читают. И цитируют как раз то, что живет сопротивлением жизни и сейчас» (стр. 352). Когда Семин пишет «великое сопротивление жизни, необходимое для работы духа» (стр. 361), он имеет в виду не только писательское сопротивление по отношению к реальности, но и сопротивление самой реальности писательскому созданию. Нюанс этот важен: не только сознательная писательская позиция существенна, но и ответное давление, «удары судьбы», которые как бы притягивает к себе художник своим делом и своим выбором. Вот характерная запись из рабочих заметок (сделанных, как правило, во время работы над романом «Плотина»): «Как жизнь учит отказываться от жизни? Как можно работу сделать важнее жизни? А она не станет настоящей работой, пока жизнь, удовольствия, танцы-манцы, зависимости – большие и малые – дороже работы. Пока страх дороже. Смысл – главная работа. И провидение бьет: вначале слабо. Потом сильней. Прислушайся! Зачем тебе жизнь дана!» (стр. 383). Такие взаимоотношения притяжения и отталкивания писателя с жизнью и создают, по Семину, необходимое напряженное поле, в котором только и растет дух, в котором только и рождается искусство. Мысль для Семина очень дорогая. Поэтому такое неприятие, даже раздражение вызывают у него любые иные отношения писателя с жизнью.

Семин по природе своего дарования – не проповедник, а исследователь, не претендующий на предварительное обладание «истиной». Он приступает к работе, не зная, что именно будет добыто; у него нет предвзятости ни к каким жизненным явлениям, но, как мы увидим, душевный контакт с произведениями, созданными по иным (не его) творческим законам, для Семина весьма затруднен, если вообще возможен. Скажем, оправданно высокую оценку получает у Семина повесть В. Козько «Високосный год» (отрецензированная Семиным, она была опубликована в «Новом мире»): основанная на военных (!) впечатлениях трех-четырехлетнего (!) ребенка, она и по материалу, и по творческим подходам оказалась очень близка Семину. Но едва ли не больший интерес представляют критические рассуждения Семина-читателя. Прислушаемся. Об Искандере: «…этот разрыв между умом и несерьезностью так странен, так странен!» (стр. 298). О Платонове: «Там, где его манера не сливается органически с содержанием (а есть у него такие вещи), она выглядит очень странной» (стр. 329). О Мандельштаме: «Сохрани мою речь (слово «навсегда» Семиным пропущено. – А. В.) за привкус несчастья и дыма…» Какая прекрасная строка! Но ведь все стихотворение темно. И темнота не очаровывает, а раздражает» (стр. 362). Откровенное неприятие вызывает у Семина роман Томаса Манна «Иосиф и его братья»: «…учебник риторики. Или хрестоматия к учебнику риторики» (стр. 351). Томаса Манна он так и не дочитал. Но основной оппонент Семина (не подозревающий об этом) – Андрей Битов. Тут в переписке с поэтом Л. Григорьяном (1977 год) возникает целый сюжет. В ответ на высокую оценку Григорьяном прозы Битова писатель ревниво-раздраженно начинает анализировать эту прозу на уровне отдельных фраз, сопровождая анализ язвительными оценками: «У текста («Лес» Битова. – А. В.) есть еще одна особенность. Убрать стилистические ошибки нельзя. У ошибок та же функция, что и у «самоиронии», – торможение. Это шумы и помехи, которые мешают заметить, что фраза пуста, что автор не сообщает ровно ничего. Я пробовал выправить фразы до обязательного грамматического уровня – они тотчас обнаруживали свою крайнюю банальность. На шумах и помехах стиль не может держаться. И торможение – не содержание» (стр. 326). «…Писатель обязан что-то сообщить» (стр. 325), – справедливо считает Семин, а если Битов не сообщает (конечно, в семинском понимании слова), значит, Битов «не хорош»; впрочем, у Семина проскальзывают и комплименты: хоть и «легкое чтение. А писатель, конечно, прекрасный» (стр. 362). Любителям прозы Битова не стоит морщиться. Такие опыты Семина по выправлению битовского текста до «обязательного грамматического» уровня надо рассматривать, конечно, не с точки зрения литературно-критической методологии. Семин выступает тут не как литературный критик, а как художник, пристрастно защищающий свое. Подобная самозащита естественна и порой необходима. Оберегание сокровенных истоков своего творчества от сторонних влияний требует известного (бывает, что и несправедливого) отталкивания – это своего рода иммунитет, «инстинкт художественного самосохранения»8.

Эпистолярное наследие Семина, представленное в сборнике, приходится на 70-е годы – период, получивший ныне условное наименование «застоя». Застойные процессы затронули все и вся, тем более они чувствовались в провинциальном Ростове-на-Дону; из письма Л. Григорьяну (август 1977 года): «По сравнению с Ростовом – Москва город свободных речей, другая страна. И когда подумаешь, что надо возвращаться <…>, тоска берет. Опять затворничество, обособление или новый отъезд к живым людям» (стр. 342). Проблема компромисса, по понятным причинам, весьма занимала прозу и критику 70-х (да и более позднего времени): обыкновенно компромисс трактовался как слабость, вынужденное зло, компромисса следовало избегать, а бескомпромиссность представлялась несомненным благом. На этом фоне крайне интересна самобытная (сегодня особенно актуальная) концепция Семина, рассуждавшего в письмах к Л. Лавлинскому о компромиссе и «лицедействе», – целый философский монолог, чрезвычайно важный для понимания умонастроений писателя в последние годы жизни (также очень важно письмо к Лавлинскому от 25 декабря 1975 года о национальном самосознании – в связи с фильмом Тарковского «Андрей Рублев»). Семин пишет, что не в компромиссах дело: «Человек, не вступающий в компромиссы, – монстр. Есть только один способ избегнуть компромисса – принудить к нему другого. И в семье, и в обществе человек со склонностью принуждать других к компромиссам – тиран… Компромисс труден. Он требует самовоспитания и связан с мудростью. С пониманием того, что те, кто окружают тебя, не только имеют право существовать, но и отличаться от тебя ... Лицедейство же – попытка обойтись и без самовоспитания, и без мудрости … Компромисс признает, что мир сложен, что самоограничение – единственный способ сохранить его приемлемым для всех. Лицедейству же до мира вообще нет дела. Компромисс настаивает на мягкости, на терпимости. Лицедейство же часто требует бескомпромиссности, твердости, выступает под маской несгибаемости… Идущий на компромисс испытывает страдания, вполне естественные, впрочем. Ибо человек с чем-то расстается. Лицедей же в какой-то момент замечает, что есть способ избавиться от страданий и потерь. Достаточно лишь зажить другим человеком. Вписаться в другие координаты… Практические дела начинают удаваться. Мир теряет свою пугающую сложность. Возникает ощущение превосходства над другими, которые конечно же из глупости только не могут усвоить известных правил игры» (стр. 299-301). В необходимости компромиссов Семина убедила жизнь. Лицедеем же он стать не мог.

«Я свободен», – написал Семин, разделивший с народом общую судьбу, со свободой имевшую мало общего. И все-таки: «Я свободен. А тот, кто хочет меня подавить – несвободен» (стр. 384). Почему? Потому что «тот» борется с правдой. Правда как бы совпадает у Семина со свободой. Нелегкий писательский труд его был трудом добывания правды и потому стал путем обретения свободы. Это не казенная риторика о свободе творчества и пр. Опыт Семина действительно волнует, задевая что-то самое живое и болезненное в душе: я свободен? Опыт этот прочен. Мы еще не раз обратимся к нему.

1 Виталий С е м и н, Что истинно в литературе. Литературная критика. Письма. Рабочие заметки. М., «Советский писатель», 1987, 400 с.

2 Виталий С е м и н, Рабочие заметки. М., 1984.

3 И. Б о р и с о в а, Уроки чтения. – «Новый мир», 1986, № 4.

4 В. С е м и н, Страницы из переписки последних лет. – «Новый мир». 1988, № 1

5 «Новый мир», 1988, № 1, с. 214.

6 Т а м ж е.

7 «Новый мир», 1988, № 1, с. 214.

8 Выражение А. К. Гладкова, интересно высказавшегося о проблеме, – См.: А. Г л а д к о в, Поздние вечера. Воспоминания, статьи, заметки. М., 1986, с. 163.



Комментарии

Встертимся в раю
Когда я еще был литературным критиком, то напечатал (в № 9 "Нового мира" за 1993 год) совсем короткую рецензию; мне кажется, что ее небезынтересно перечитать и сегодня. Вячеслав Сухнев. Встретимся в ...
О драме и комедиях Николая Эрдмана
Некоторое время назад мне довелось участвовать в передаче Игоря Волгина "Игра в бисер". Говорили о "Самоубийце" Николая Эрдмана. В связи с этим мне захотелось найти и вывесить тут текст моей очен...
Атмосферное, 1991
В те баснословные докомпьютерные времена я много где печатался как критик. Даже некоторое время вел колонку в "Литературной газете". В отделе литературы тогда работал Игорь Золотусский. Вот одна из мо...
"На золотом крыльце сидели..."
Продолжаю инвентаризацию своих статей докомпьютерной эпохи. Вот из журнала "Дружба народов" (1988, № 7, стр. 256-258).                       &n...
Палиевский / Виноградов (1988)
Когда-то и я был литературным критиком, да. Вот в этой рецензии ("Октябрь", 1988, № 5, стр. 204-206) мне, нынешнему, любопытна именно интонация – такая снисходительно-покровительственна...
«Но жизнь...» (о книге Юрия Казакова)
Разбирая домашний архивный хлам, неожиданно наткнулся на свой машинописный текст о Казакове, вероятно 1987 (?) года. (Поскольку на машинке нельзя делать курсив, я тогда обильно использовал разрядку.) ...
Опыты занимательной футуро(эсхато)логии (1989)
Когда я был литературным критиком, то среди всякого прочего напечатал в «Новом мире» (1989, № 11) рецензию на три журнальные публикации Станислава Лема. Со странным чувством перечитываю этот текст. Ин...
Опыты занимательной футуро(эсхато)логии. II (1990)
Когда я был литературным критиком, то среди всякого прочего напечатал в «Новом мире» (1989, № 11) рецензию на три журнальные публикации Станислава Лема под названием «Опыты занимательной футуро(э...
О стихах Сергея Шервинского
Из цикла "Когда я был молодым и наглым критиком". Короткая рецензия на книгу С. Шервинского была напечатана в "Новом мире" (1985, № 2, стр. 267-268).   С. ШЕРВИНСКИЙ. Стихи разных лет. М. ...
О повести Константина Воробьева
Из цикла "Когда я был молодым критиком". Рецензия на повесть Константина Дмитриевича Воробьева (1919 - 1975) была напечатана в "Новом мире" ( 1989, № 3, стр. 245 - 249). На мой сегодняшний вкус реценз...
www.fixru.ru застекленные веранды;sandra-k.ru пригласительные открытки на детский день рождения;ветмедин инструкция по применению