Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о материалах «Нового мира», 2016, № 9: о прозе Татьяны Грауз и Майи Кучерской, об эссе Антона Светличного.

Татьяна Грауз

«Сияние» – так, по одному из трех, называется публикуемая в нынешнем номере подборка рассказов Татьяны Грауз, по нему же названа публикация. С ней соседствуют два примера психологически-бытового (не бытописательного!) реализма – и здесь, кажется, позволительно небольшое отступление теоретического характера. Когда повествование ведется в третьем лице, мы говорим, что автор для своих героев вездесущий «Бог», перед которым что действия, что чувства, что мысли их – как на ладони, по праву, потому, что он этих людей создал. Современная сюжетная «психологическая» проза, где герои и персонажи как бы на глазах у читателя, во времени и пространстве, проживают некие события и ситуации, относящиеся к их частной жизни, т. е. где люди беспрерывно что-то делают, перемещаются, разговаривают между собой и рефлексируют, познакомила нас с новым типом автора. Это не «Бог», а «папарацци». Он тоже все знает о своих героях, тоже знает о них даже то, чего они не знают сами о себе. От старорежимного автора-«Бога» его отличает ощущаемый читателем душок бесцеремонности, даже бесстыдности, с которыми он, пусть и любя своих героев, внедряется в их сознание и подсознательное. Автора-«папарацци» обычно выдает преобладание несобственно-прямой речи. То есть при границе между автором и героем стерта дистанция между ними.

Так вот, проза Татьяны Грауз переключает читателя на другой уровень общения с текстом и с человеком в тексте. Психологична ли она? Еще как. Есть ли в ней приметы повседневности, реалии места и времени? Даже в избытке. Хотя разве избыточность – мир, не окружающий героя и меня, читателя, как круговая панорама, а взаимопроникающий с ним и со мной. Сияние этого мира бесплотно, сам он – не тяжелее пресловутой «психологии», того, чем одна душа обменивается с другой, выговариваясь за свои пределы или оставаясь в себе. Пронизывая друг друга, внешнее и внутреннее излучают общее сияние. Героиня проживает разговор с возлюбленным, или внутренний монолог, или пространство, по которому движется, которое дарит собеседнику, состоящее из обыденно-мимолетных касаний мира, неповторимых случайностей. Чехову завещал, что деталь должна «работать», а быть случайной не имеет права. У Грауз и нет случайных деталей – все случайно и потому так важно. И потому сияет.

Расхожий, «бюджетный» материал женской драмы здесь высветляется, становится прозрачным, целомудренно-ясным, clarus. При всей теплоте, при всем лиризме, при всей банальности коллизии первого рассказа, третий рассказ, оснащенный очень «теплыми», прямо дышащими тебе в лицо реалиями, условен. Притча без морали. Каков ее смысл? Смысл – сияние за гранью счастья и оставленности счастьем, что и в двух других рассказах.

Николай Лесков

Рассказы Татьяны Грауз подытоживают раздел прозы в нынешнем номере. Открывают же главы из книги Майи Кучерской «Николай Лесков», выходящей в серии «ЖЗЛ». Посвящены они начальной поре жизни писателя до переезда в Киев включительно; отъезд из Орла в Киев – сердцевина выбранного фрагмента. Избитый, но, как не портящая борозды «классика», скорее никогда не неуместный, чем всегда уместный прием, позволяющий оправдать ретроспекцию: герой покидает родной город, тем самым вступая в большой мир, где предстоит осуществиться его судьбе, и оставляемое встает перед мысленным взором. Это, естественно, среда, в которой он возрастал, и отчий дом. Чуть только появится хоть сколько-нибудь гротескно описанный уклад маленькой замкнутой вселенной, сразу выстреливает имя «Макондо», ставшее нарицательным более благодаря звучности, нежели в силу отсутствия конкурентов у обозначаемого им локуса. Патриархальный Орел в описании Кучерской заставляет вспомнить Темьян из повести Сергея Дурылина «Колокола», что неудивительно: Дурылин восхищался Лесковыми и считал себя его учеником, однако стилистическая перекличка с Дурылиным – побочный результат. Орловская старина как бы увидена вызревающим Лесковым, но тем, который существует в представлении «наивно» основательного и почтительно влюбленного читателя. Ирония тут не без примеси самоиронии – кто знаком с прозой Кучерской, поймет.

Там, где отступает трогательная «лесковщина» и вообще декоративность, выдвигается вперед значимое для биографии писателя, пусть и беллетризованной. Так, через личность и историю отца, поповича, выпускника семинарии, отказавшего принять сан, нащупываются корни религиозности Лескова, отнюдь не ортодоксальной, и, главное, созданных им образов представителей духовного сословия.

Дмитрий Шостакович

Под рубрикой «Мир искусства» продолжается чествование Дм. Дм. Шостаковича, отмечающего в этом году 110-летие. Новый оратор – новая краска, даже новый жанр. Мы видели панегирик от Ольги Раевой, историко-философское размышление, где виновник торжества, по сути, обеспечил формальный повод (Дмитрий Бавильский). И вот наконец текст Антона Светличного «Шостакович сейчас», текст, оставляющий (хотя бы у автора этого обзора) впечатление, что он, после многодневных томительных поисков по магазинам какого-нибудь гаджета или нужной в хозяйстве вещи, нашел нечто такое, что отвечает всем его смутно сформулированным требованиям и даже их превосходит. Текст не рядовой, в своем роде показательный. Что же он показывает? Да просто как надо писать о ком-то. Активного подхода к персоналии, вовлекающего ее в высказывание о ней же. Недостаток всех текстов о «замечательных людях» – пассивность и фигуранта, и автора. Касательно первого читатель узнает факты биографии, касательно второго – мысли и эмоции. И в то же время оба, фигурант и автор, как бы не отсутствует. А если «замечательный человек» всемирно замечателен, и уже давно?.. Да, «вытоптанное поле», о котором говорит Светличный, это поле чудес для желающих схалтурить и минное поле для тех, кто честно хочет сказать конструктивное. Светличный поставил перед собой задачу написать текст функциональный, помогающий что-то понять и о Шостаковиче, и о композиторе, который живет и пишет сейчас. Он спрашивает Шостаковича о том, о чем спрашивает себя их общий коллега, сам «отвечает», и это не домысливание, но продумывание. Вопросы профессиональные (не специальные, не о композиции, но о композиторстве), а «беседа» в итоге интересна тому, кто оканчивал музыкальную школу. Вторая часть эссе имитирует шок-шоу с участием нескольких «экспертов», и разговор, идущий в основном о личности Шостаковича (не личной жизни, как чаще всего выходит), получился из тех, что называют содержательными, а имитация – остро- и просто умной.