Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о публикациях «Нового мира» 2016, № 12: о рассказе Елены Долгопят, биографии Салтыкова-Щедрина, написанной Сергеем Дмитренко, прозе Леонида Касаткина, очерке Андрея Краснящих, эссе Владимира Губайловского о Павле Поляне (Нерлере)

 Елена Долгопят

Рассказ-исследование «Сны», в отношении которого Елена Долгопят указана «публикатором», принадлежит к раритетному жанру мокьюментари, то есть псевдодокументалистики, но лучше подойдет ему называться документальной (так!) элегией. На основе архивных материалов и воспоминаний прослеживается судьба кинолаборатории сна – надолго пережившей закрытый в 1925 году Психоаналитический институт, как филиал которого она создавалась, пережившей и Советский Союз; история ее расцвета, упадка и тихой гибели. Узнаваемая история «слишком хорошего, чтобы быть правдой», изысканного и хрупкого цветка, пестуемого энтузиастами в углу советского огорода и не выдержавшего холодных «рыночных» ветров. С той важной разницей, что кинолаборатория сна никогда и не была правдой.

Сам рассказ – забытое авторское кино начала 90-х, с его осенне-блеклой почти монохромностью, сюрреалистичной недосказанностью, обращенностью к советскому вчера ради его «перевертышей», переигрываний (ничего, в точности соответствующего перечисленным характеристикам, искать, право, не стоит). Лаборатория сна – это несоветское внутри советского. Сны, которые видят штатные сновидцы, – альтернатива реальности. Экранизация такого сна, переснимаемая обычно не по одному разу ради максимального приближения к «первоисточнику», – альтернатива в квадрате, уход от реальности все дальше, к реальности более «настоящей», более реальной. Идеально реальной. Не идеализированной, но полноценной, восполненной, насколько ее в силах восполнить искусство, для чего оно и существует. Творчество как ахиллесова погоня за черепахой сонной достоверности.

Остается добавить, что «Сны» – событие не только в масштабе номера, но и в масштабе журнального годичного цикла, который он, рассказ, крайне выигрышно – для журнала – замыкает.

 На иллюстрации: Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Фотография 1856 года. Русский мир

После полугодового перерыва к читателю «Нового мира» возвращается «Салтыков (Щедрин)» Сергея Дмитренко – как возвращается из ссылки в столицу протагонист книги. Книги, судя по первым трем частям, умеренно, не теряя достоинства привечающей читателя, увлекающей его не сразу и не нажатием кнопок рефлекторного интереса, а давая проникнуться интересом авторским, укорененным и пристрастным, и ко времени, и к главным участникам повествования. В третьей части речь пойдет о службе Салтыкова в Министерстве внутренних дел, то есть о периоде, на который пришелся первый литературных успех – «Губернские очерки» (появление Н. И. Щедрина) и начало семейной жизни. Скрытая же конструкция – своего рода диптих неоднозначности, образуемый отношениями с журналом «Современник» и с супругой Елизаветой Аполлоновной, которая сама предстает воплощенным противоречием. Вообще, отказ схематизировать рисунок в угоду избалованного беллетризацией читателя, сохранение противоречивости невымышленной человеческой натуры – еще одна заслуга книги.

 Леонид Касаткин

Здесь же, в прозо-поэтическом блоке, опубликован текст Леонида Касаткина «Из деревенских рассказов». Название одновременно неточно и предельно точно: это плоды его диалектологических экспедиций – записи устных рассказов пожилых деревенских жительниц о себе. Две женщины, примерно одно поколения (обе пережили войну подростками), одна – старообрядческая – среда, близкие районы, но мало сказать разные характеры. По своим жизненным принципам рассказчицы оказываются антиподами. И, пожалуй, это, с почти стопроцентной вероятностью непредвиденное автором публикации, сопоставление-столкновение всплывает и долго остается на виду после того, как осядет привычный (именно так) шок от очередного свидетельства о том, происходило в нашей стране десятилетия назад.

 Александр Введенский

Под рубрикой «Далекое близкое» завершается начатая в октябрьском номере публикация повести-исследования (определение мое) Андрея Краснящих «Мандельштам и другие. Писатели в Харькове». По сути, это приношение любимому, досконально знаемому городу от имени автора и авторов, побывавших харьковчанами в той или иной пропорции. Харьковские разной величины отрезки судеб Мандельштама, Бунина, Хлебникова, Кленовского, Есенина, Введенского, Копелева (о последних троих рассказывается как раз в нынешнем номере) разработаны хроно- и топографически очень подробно. Строгий к фактам, с писателями Краснящих непринужденно преодолевает дистанцию, при этом удерживая равновесие между сухостью и оживляжем. В заключение, и здесь коротко вспыхивает еще одно связанное с Харьковом имя, сделана попытка резюме: каков же этот город, что он такое.

Павел Полян (Павел Нерлер)

Под рубрикой «Опыты» вышло эссе Владимира Губайловского «География Мандельштама. Заметки о книгах Павла Нерлера и Павла Поляна». Читателям «Нового мира» прекрасно знаком Павел Нерлер – литературовед, исследователь жизни и творчества Мандельштама, автор и составитель многих посвященных поэту книг, в тени которого пребывает для них Павел Полян – доктор географических наук, выпустивший целый ряд монографий по географии под этой, настоящей своей фамилией. Эссе и призвано обращенные к разной аудитории «профили» свести, сделав зримым ученого, больше чем географа и больше чем историка литературы, взятых по отдельности. В работах Нерлера отзывается область научных интересов Поляна. Владимир Губайловский дает увидеть отражение географии в мандельштамоведении, неожиданное, но ясное. И решающе убеждающее «слово», для меня, одного из читателей, здесь за образом дазиметрической карты (который присутствует не ради связки: такой тип карт введен Семеновым-Тян-Шанским, героем одной из книг Павла Поляна).

Биография поэта, в отличие от его творчества, принадлежит истории, и каждый, кто берется изучать чью-либо биографию, становится немного историком. Время, с которым по преимуществу имеет дело историк, и пространство, с которым по преимуществу имеет дело географ, всегда вместе. Историк имеет дело со временем людей, измеряемым их действиями, и прежде всего с действиями конкретных личностей. Пусть школа «Анналов» перевела фокус с «избранников судьбы» на общество, но это отнюдь не означало сглаживание личного – наоборот, все оказывалось из-личного-состоящим. География же, не исключая социально-экономическую, кажется одной из наиболее безличных наук. Но это впечатление профана исправляет дазиметрическая карта, способная отражать динамику людских перемещений, учитывать отдельного человека. Не будет большой натяжкой сказать, что на дазиметрическую карту наносима личность. Образ дазиметра – как мостик от географии к истории. К перемещениям множеств, состоящих из единиц, к личности, не потерянной на карте гигантской территории, ко всему тому, с чем мы встречаемся в книге «Мандельштам и его солагерники» Павла Нерлера.