Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о публикациях «Нового мира», 2017, № 2: о пьесе Дмитрия Данилова, новеллах Глеба Шульпякова, повести Владимира Березина, статье Сергея Белякова.

Дмитрий Данилов. Источник: Википедия

Пьеса Дмитрия Данилова «Человек из Подольска» (дабы никого не обидеть и не смутить, вообразим, что это произносится шутливым тоном) не без основания притязает на статус «гвоздя» февральского номера. На чем основано притязание? Первая (как минимум первая публикуемая) драматургическая вещь постоянного автора «Нового мира» и вообще автора, уже ставшего – и не по факту экранизации или благодаря чему-нибудь внеположному, а исключительно через свое письмо – культовым; вышедшего к широкому читателю, не покинув с этим выходом литературу per se как поле эксперимента и, что почти то же самое, не покинув самого себя, свой возделываемый «сад», вернее, в случае Дмитрия Данилова, «город-несад».

Мне бесконечно близко то, чем занимается этот автор. Бесконечной близостью, аналогичной той, которую можно представить себе, закрыв глаза и представив ближайшее, но как бы неопределенно ближайшее пространство, разбегающееся радиусом от твоего дома. Столь же правомочно – сбегающееся к нему. Потому что центробежное оно или центростремительное, сказать нельзя. Любимое, оно не определяемо словом и бесконечно в глубину. Я тоже люблю Москву-нецентр, великий малый город-несад. И считаю, что город – природа современного человека, а любая другая, более «природная» природа ему уже культура, поскольку требует какого-то рефлексивного усилия, какого-то морщения лба и выдавания на-гора прекрасных чувств. Любовь к своей естественной среде – принесение благодарности, миротворчество, жертва. И потому в некотором смысле предписана, заповедана. Конечно, на то и свободная воля, чтобы уклоняться или не уклоняться, однако за несоблюдение этой заповеди с нас рано или поздно спросят те, кто уполномочены спрашивать… Вначале как будто чернушно-театрдоковая, социально-абсурдная, грозящая чем-то неотвратимым, страшным в своей заведомой смутно-известности, пьеса оказывается совсем не про то и даже больше, чем не про то.

…Можно, можно, разумеется, не любить ничего, что есть, и не просто не стараться, а старательно не любить, выталкивая всякую для этого возможность. Но тогда надо по-настоящему любить то, чего нет. Если же вы придерживаетесь мнения, что никакого «надо» здесь в принципе не существует, то просто помните о последствиях. Каких последствиях? А вот хотя бы таких.

Фрагмент пьесы Дмитрия Данилова на нашем сайте.

 

 

Глеб Шульпяков. Источник: Википедия

Публикация прозы Глеба Шульпякова «Огонь любви» – две новеллы из романа «Красная планета». И трудно, и рискованно судить о целом по части, да это пока и не требуется, пусть общий контур романа и просматривается с, возможно, обманчивой четкостью. Не важно, что между двумя новеллами есть концептуально-сюжетная связь; важно то различие между реальностью жизни и реальностью текста, которое мы на этом нагляднейшем примере наблюдаем. Одни и те же люди, попав в текст, оказываются абсолютно разными элементами структуры двух новелл, их идентичность, от которой читателю не отмахнуться, как бы выворачивается наизнанку, обнуляется, «играет» с нами. Потому что в тексте люди и есть (иначе это плохая проза), и вместе с тем их по определению нет. Прадед и прапрадед главного героя (то есть главного героя – опять же тонкость – лишь первой новеллы), в первой новелле упоминаемые, во второй появляются как персонажи, их встречает рассказчик (не ведающий, естественно, о том, чьи это будущие прадед и прапрадед), а один из них рассказывает типичную для малой прозы XIX века вставную, внутри ведущегося от первого лица повествования, историю. Да-да, для прозы XIX века. Вторая новелла – блестящая, кристально-чистая, без сгущения и, соответственно, нарочитой/ненарочитой пастишности, стилизация русской прозы XIX века, взятой в ее «среднем арифметическом». А первая – пример необходимого художественной прозе, о чем уже доводилось в каком-то прежнем обзоре говорить, пересечения границ словесности иного рода, которой тут выступает публицистика. Сделано это по принципу «смешать, но не взбалтывать»: поездка героя к приходу, где служил его прадед-священник, становится канвой для его мысленного «расследования» убийства царевича Димитрия, произошедшего недалеко от тех мест. Вновь история внутри истории, и вдобавок история в обоих значениях.

 

 

Владимир Березин

«Полотняный завод» Владимира Березина содержит ключ к себе в подзаголовке «Повесть о пляшущем зайце».

Повесть эта состоит из нескольких никак между собой не сообщающихся новелл (титульный косой фигурирует в первой), по ходу чтения которых поневоле забывается, что читаешь все-таки повесть, а не подборку, так что, дочитав, за ключом приходится вернуться к началу, где помимо подзаголовка, имеется эпиграф. Владимир Березин был бы кем-то другим, если бы не оставлял читателя наедине с тем, к чему его подвел, к двери, за которой все так, да не так, как по эту сторону порога.

Это справедливо для каждой новеллы в отдельности, но повесть – все же о; короче говоря, что за зверь пляшущий заяц? Возможно, шанс, альтернатива, что-то другое, которое вовсе не по сути своей спасение?.. Когда-то спасение, а когда-то – просто альтернатива, и это немало. Только в заключительной новелле, неслучайно, должно быть, подарившей свое название все повести, совершается отказ от шанса. Потому что у того, для кого все кончилось, шанса нет. А пока заяц пляшет – все может случиться.

 

 

Сергей Беляков. Источник: Википедия

Под рубрикой «Философия. История. Политика» опубликована статья Сергея Белякова «Военная тайна» с подзаголовком «Можно ли подсчитать потери Советского Союза в Великой Отечественной войне?». Отталкивается она от цифры «27 миллионов» – именно во столько принято оценивать людские потери Советского Союза во Второй мировой войне – и к ней же возвращается под конец, чтобы, на основании изложенного, предложить другую. Пространство же между «вопросом» и «ответом», вполне цельное, если воспринять его только как цепочку аргументов, подчиненную установлению демографической истины, все же четко распадается на два блока, почти два самостоятельных предмета. Первый – перепись 1937 года (попутно узнаем о том, как проводилась перепись в дореволюционной России), второй, более обширный, многослойный, – если можно так выразиться, маргиналы войны. Советские граждане, в той или иной степени добровольно выпавшие из Великой Отечественной, те, для кого ее – не было. Либо потому, что они сражались на стороне – опять-таки в той или иной степени – Германии, против Красной армии, либо потому, что воевали и против Красной армии, и против немцев, но так или иначе участвовали – и погибли – на какой-то другой, своей войне, не той, день победы в которой мы отмечаем 9 мая. Либо… вовсе не воевали, хотя были призваны, притом что числятся погибшими или пропавшими без вести. И в этих переходах, на этих полях (не битв) исторических событий, между строк мерцает неоднозначность, неуловимость живой жизни, бездонной в каждой биографии там, где документ, справка, нарратив вполне обойдется прочерком.