Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о публикациях «Нового мира», 2017, № 6: о «Письмах из Франции» Константина Бальмонта, главах из романа Владимира Козлова «Рассекающий поле», авторской колонке Марии Галиной, стихах Ильи Фаликова и Виктора Коваля.

К.Д.Бальмонт. 1920-е годы. Фотография П.И.Шумова

Под рубрикой «Из наследия» опубликованы шесть «Писем из Франции» Константина Бальмонта – эссе-очерки, как их обозначил публикатор Александр Романов, впервые увидевшие свет в рижской русскоязычной газете «Сегодня», где печатались с 1926 по 1928 год. Радость узнавания ожидает тех, кому знаком Бальмонт многочисленных мемуарных свидетельств, давно оттеснивший Бальмонта его собственных стихов. В полный рост явлено все то, что делало фигуру «Поэта» анекдотической уже для современников. Узнаваема не только перенасыщенная символистская эстетика, слишком часто заступающая за грань дурного вкуса (инверсия, неологизмы вроде «самодвижник» вместо автомобиля…), но и – что уже не связано с самим Бальмонтом – ключевая для раннего модернизма тема одиночества (маленького) человека в Большом городе, априорной враждебности ему урбанистической среды. Вплоть до такого характерного мотива, как одинока фигура в уличной толпе, как-то взламывающая ритм общего движения, тем самым вскрывая одиночество всех и каждого и безумие ритма. Узнаваема после Шмелева и Зайцева, до вяжущей банальности, вся эмигрантская риторика, в том числе стилистически. И вдруг точно из-под земли вырастает неожиданный здесь экспрессионистский образ; а как же: послевоенный маленький человек в послевоенном Большом городе – и все же сквозь густо клишированное письмо порой проступает сдвиг, вывих, странность. Странность, в сочетании с клишированностью напоминающая о Роберте Вальзере. Наше, сегодняшнее, подписчикам «Сегодня» недоступное зрение различает, как в этом отыгранно-китчевом, жутковато-восторженном, заговаривающемся выбраживает некая новая, для XX века важнейшая эстетика. Каковой одним из последних значимых образцов можно считать фильмы Киры Муратовой.  

  

Владимир Козлов   

Уже самим фактом, исчезающе редким, большого текста, повествующего о молодости не ретроспективно, привлекают главы из романа Владимира Козлова «Рассекающий поле». Автобиографичность не подлежит сомнению; еще молодой, но приближающийся к зрелым годам автор делает протагонистом юношу чуть за двадцать, во флэшбэках – и вовсе старшеклассника, одаренного (на чем автор настаивает, мы же, не придираясь, уступим) и амбициозного, а фабулой – пресловутое начало пути. Казалось бы, после повести Джойса, слившей воедино роман воспитания и роман о художнике, обстоятельный и непостмодернистский при этом «портрет в юности» едва ли мыслим. Но стоит только распознать в «Рассекающем…» полузабытые черты литературы для юношества, увидеть (или представить), что он написан о двадцатилетнем для двадцатилетних – и анахронистическая серьезность вкупе с самолюбованием стоящего за героем автора перестают раздражать. Отступая перед тем, что действительно удалось: «жесткий взгляд», для которого открытие онтологического равнодушия мира лишь распаляет поиск своего места в онтологически равнодушном мире; а также юное стремление с перебором избегать банальностей, сложное выражать сложно. Мне укажут на то, что простодушный не без примеси цинизма, ранимый не без напористости герой сочиняет рок-песни и сам есть воплощенное рок-«я», которое сегодняшний студент-филолог скорее готов изучать, чем на себя примерять. На это можно ответить, что как раз условно двадцатилетний – тип наиболее консервативный, в плане поколенческой воспроизводимости; и что сшибка юности с реальностью – одно из наименее подверженных временным модификациям явлений.

 

Мария Галина

Авторская колонка Марии Галиной «Hyperfiction» вышла на сей раз формально по следам международной конференции, проведенной Уппсальским университетом и посвященной жанру утопии в современной российской фантастике. Именно утопии, а не антиутопии, хотя вроде бы по умолчанию понятно, что после Замятина, Оруэлла, Хаксли последняя заняла «экологическую нишу» первой, отошедшей в ведомство истории литературы. Но название конференции – «Языки утопии» – подразумевает как раз неочевидность и маскировку утопического; оно же, название, стало для Марии Галиной поводом совершить противоположное тому, что предпринималось в последние десятилетия. То есть прочитать антиутопию как утопию, не наоборот. И не ограничиваясь рамками литературного вымысла. 
Есть ли альтернатива такому «прочтению» человеческой природы, согласно которому благополучие общества, где отсутствует постоянно поддерживаемая мобилизация на борьбу с внешними/внутренними врагами либо со стихиями, в перспективе ведет к смерти духа его граждан? Положительный ответ небезразличен всякому, кто чает приближения России к стандарту социального государства. С некоторых пор ясно, что благополучие «конца истории по Фукуяме» не наступит и в мире, именуемым Западом, но все же, рассуждая абстрактно: если не необходимость преодолевать препятствия и вызовы, попросту говоря, выживать, то что способно двигать человеком? Мария Галина приходит к выводу, что лишь радикальная корректировка человеческой природы откроет путь любому иному стимулу, кроме чисто биологического, направленного на выживание вида и заставляющего каждого представителя вида «возделывать землю, из которой он взят», иной раз не имея возможности заглянуть дальше этой условной земли. Между тем человеческая природа должна была начать меняться еще две тысячи лет назад, после провозглашения «заповеди новой»: «Да любите друг друга…» Мы знаем, что любовь может двигать отдельным человеком на протяжении его жизни, пусть таких людей в истории и наперечет, но не знаем примера, чтобы когда-либо большая группа людей, общество существовало по закону любови. Потому, видимо, любовь не закон и не правило, а – надживотная, надродовая – исключение и нарушение. Царство, которое не от мира сего. С другой стороны, почему людей, избавленных от страха материальной нужды, должно ждать то же, что крыс в искусственном раю «Вселенной 25», если люди не крысы? Может статься, что, подняв наконец глаза от «земли», человек и другого человека увидит вне какой бы то ни было связи с «землей», не как источник пользы либо угрозы, но как другого, подобного ему в страдании. Человечество конкуренции сменится человечеством взаимопомощи, где все будут в меру сил носить бремена друг друга, и, опять-таки может статься, многие из этих бремен окажутся (покажутся?) лишь тяжелее. 

 

Виктор Коваль

Среди поэтических подборок нынешнего номера хочется выделить две не только наиболее интересные, но и демонстрирующие всем, кто склонен эти методы путать, разницу между работой с языком и игрой с языком. Как первую можно определить то, что делает Илья Фаликов, как вторую – то, что делает Виктор Коваль. Ставка на как можно более полное раскрытие возможностей языка – отнюдь не обязательная мета хороших стихов, но тонкой выделкой языка в поэзии обусловлена тонкая выделка смысла. Игра же с языком совсем «про другое»: Виктор Коваль не вменяет себе решать задачи языковые и поэтические, задача здесь одна – пародийно-игровая. Игра с языком всегда обращена не к подтексту, а к контексту. Говорить о смысле каждого в отдельности стихотворения из подборки Коваля нелепо. По сути, здесь практика квази-поэтическая. Ценная в данном случае тем, что за нее взялся поэт.