Пример

Prev Next
.
.

 

Мария Майофис. Возвращения блудных отцов: рассказ А. Платонова в литературно-публицистическом контексте 1945—1946 годов

Рассказ А. Платонова «Возвращение» («Семья Иванова») почти сразу после публикации принес писателю недобрую славу и фактически ознаменовал конец его официальной литературной карьеры. 4 января 1947 года, вскоре после выхода рассказа в сдвоенном, октябрьско-ноябрьском, номере журнала «Новый мир» (1946. № 10 / 11), в «Литературной газете» была опубликована статья В. Ермилова «Клеветнический рассказ А. Платонова», – она открыла новую (после 1930-х годов) серию публичных разносов в адрес писателя [1]. Платонова обвинили в «клевете» на «советскую жизнь», «советских людей» и «советскую семью», «любви к душевной неопрятности» и даже в «декадентстве» [Ермилов 1947]. Не только этому рассказу – всей прозе Платонова надолго оказалась закрыта дорога к читателю: подготовка уже одобренного к печати сборника «Вся жизнь» была приостановлена. Ситуацию не изменили даже попытки Платонова изъять из сборника злополучный рассказ. Вторая публикация «Возвращения» состоялась только шестнадцать лет спустя, в посмертном сборнике 1962 года.

Не увидел света до 1990 года и написанный по той же сюжетной канве, но с чуть более широким кругом героев киносценарий Платонова «Семья Иванова», созданный осенью 1945 – зимой 1946 года – непосредственно перед началом работы над рассказом или одновременно с ним [2]. Название киносценария пригодилось Платонову в момент, когда рассказ для публикации в «Новом мире» потребовалось срочно переименовать: в том же номере уже был подготовлен к печати текст Александра Письменного под названием «Возвращение». Задача этой статьи – рассмотреть рассказ «Возвращение» в контексте некоторых политических и литературных событий 1945–1946 годов и попытаться ответить на несколько важных вопросов. Каков был контекст публикации и читательского восприятия рассказа? Насколько уникальным был этот текст в литературе и публицистике этого периода? Что все-таки вызвало столь бурную реакцию критики и руководства Союза писателей?

Мне представляется, что выбранный для анализа ракурс поможет увидеть в этом рассказе некоторые особенности литературы и общественной атмосферы первого послевоенного года, которые интересно было бы обсудить на уроках литературы не только в связи с прозой Платонова, но и, например, с послевоенным творчеством А. Ахматовой и М. Зощенко, В. Гроссмана и А. Твардовского. 

 

1 

К настоящему моменту было выдвинуто несколько версий о причинах нападок на Платонова – и, соответственно, фактического запрета на публикацию его текстов (этот запрет продолжал действовать и в первые годы после смерти писателя). Первую версию непосредственно после появления статьи Ермилова выдвинул главный редактор «Нового мира» К. Симонов. Если верить Л.К. Чуковской, он интерпретировал выступление Ермилова как выпад лично в свой адрес, но при этом «хитрый»: «Этот товарищ схлопочет от меня по морде. В том же номере, где поносит Платонова, делает передо мной реверанс...» [Чуковская 2014: 116]. Однако, узнав от Л. Чуковской и О. Ивинской, что за статьей Ермилова последовали статьи в газетах «Правда» и «Культура и жизнь», Симонов меняет точку зрения. Если до этого он считал статью Ермилова «пакостью» со стороны литературных деятелей, которые не любят лично его, Симонова, и заказал Платонову еще один рассказ для «Нового мира», то спустя несколько недель не был уже готов так безоговорочно отстаивать свою позицию – заказ на новый рассказ был фактически аннулирован, и Платонова больше в «Новом мире» не печатали.

В позднейших мемуарах Симонов объяснит появление статьи Ермилова личной местью А. Фадеева Платонову. Никаких приказаний Сталина за критическими выпадами Ермилова, Фадеева и Сергиевского, по мнению Симонова, не стояло [3]. Н. Корниенко в своих работах, посвященных Платонову, раскрывает подоплеку этих событий прямо противоположным образом, подспудно как бы споря с Симоновым. Она говорит о резкой смене литературных эпох и литературных политик. Платонов в 1945 году имел высокий авторитет как военный корреспондент «Красной звезды», а рассказ свой создавал и отдавал в печать еще до выхода печально знаменитого постановления «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». Однако после выхода Постановления Ермилов поспешил произвести «оперативную конкретизацию пафоса ждановского доклада в отношении Платонова» [Корниенко 1993: 295]. В рамках этой концепции не так важно, стоял за спиной Ермилова Фадеев или даже сам Сталин, – важнее результат: Платонов был более чем на десятилетие изгнан из литературы и был «реабилитирован» как писатель уже посмертно.

Тем не менее, уже в 2000-е годы некоторые исследователи продолжали настаивать на версии о личном вмешательстве и личной мести Сталина Платонову. Е. Яблоков утверждает, что Платонов сознательно дал своему рассказу в журнальной публикации то же название, которое имела памятная Сталину и удостоившейся его жесткой критики пьеса драматурга А. Афиногенова: в первой редакции она называлась «Ложь», а во второй, непубликовавшейся и мало кому известной – «Семья Иванова» (подготовка и обсуждение этой пьесы пришлись на 1932–1933 годы). Поскольку в этой пьесе, по мнению Яблокова, Афиногенов зашифровал историю самоубийства жены Сталина – Надежды Аллилуевой, а Платонов (вероятно, тоже из суицидальных побуждений) решил намекнуть вождю на этот травматический сюжет, Сталин не смог простить писателю такого откровенного жеста [Яблоков 2003]. Бенедикт Сарнов в своей книге «Сталин и писатели» спорит с этой версией, называя ее «фантастической», но только в той части, которая относится к интенциям Платонова. По мнению Сарнова, о пьесе Афиногенова Платонов вряд ли помнил в 1946 году, но о ней хорошо помнили и Сталин, и Фадеев, и Ермилов. Двое последних всерьез испугались того, что гнев вождя по поводу «оскорбительного» заглавия обрушится не только на автора рассказа, но и на руководство Союза писателей [4]. В. Перхин полагает, что личным недоброжелателем Платонова в партийной верхушке был не Сталин, а Г.Ф. Александров, который еще в 1943 году в соавторстве с двумя своими подчиненными – А.А. Лузиным и А.М. Еголиным – направил Г.М. Маленкову записку о состоянии литературных журналов, где только что изданная повесть Платонова «Оборона Семидворья» (Знамя. 1943. № 5/6) была подвергнута уничтожающей критике. Именно Александров, по предположению Перхина, и позволил или даже дал указание Ермилову (который тоже очень плохо относился к Платонову еще с 1930-х годов) разгромить «Семью Иванова» в «Литературной газете» [Перхин 2001].

Характерно, что ни одна из изложенных версий не принимает в расчет содержание и поэтику рассказа Платонова, равно как и ближайший контекст его публикации. Получается, что советские властные инстанции в своих реакциях основывались только на скандальном ореоле имени писателя и/или названии его произведения. Я же предлагаю отталкиваться прежде всего от текста и ближайшего литературно-журнального контекста «Возвращения». 

 

2 

Весь рассказ насыщен реалиями лета – начала осени 1945 года. Его первое предложение: «Алексей Алексеевич Иванов, гвардии капитан, убывал из армии по демобилизации» [Платонов 2012: 416], – сразу отсылает читателя к серии законов и указов, принятых Верховным Советом СССР летом и осенью 1945 года. Согласно закону «О демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии» от 23 июня 1945 года, демобилизации подлежали военнослужащие 1883–1905 годов рождения [5]. 25 сентября ВС СССР принял указ о демобилизации второй очереди личного состава – теперь домой отправлялись те, кто родились между 1906 и 1915 годами, а также бывшие учителя, студенты высших учебных заведений, обладатели дипломов о высшем и среднем специальном образовании, те, кто имел три и более ранений, и т. д. Таким образом, если Иванову, согласно сюжету рассказа, было около 35 лет, демобилизоваться он должен был именно по сентябрьскому, а не по июньскому указу, и вряд ли это могло произойти еще в сентябре: скорее всего, домой он отправился в октябре – ноябре [6].

С конца июня 1945 года советские газеты начинают заполняться репортажами и статьями, главной темой которых становится именно «возвращение»: заголовки, включающие в себя это слово или однокоренные с ним, очень часто встречаются в советской периодике лета и начала осени 1945 года [7]. Если говорить об очерковой журналистике и публицистике этого периода, специально работавшей с темами «возвращения» и «встречи», то среди множества тем можно выделить, пожалуй, три центральные: самосознание и самоощущение «простого солдата войны», дожившего до Дня Победы [8]; необходимость смириться с человеческими потерями, которые принесла война и, наконец, начало мирной жизни бывших солдат (как правило, в родных городах и селах, из которых они ушли на фронт, но бывали и значимые исключения).

Газеты печатают полные оптимизма отчеты демобилизованных военных о том, как их ждали и как встретили, и не забывают ни об одном атрибуте: от букетов на вокзале до возобновления прописки, выделении жилья и даже заправленных свежим бельем койках в общежитиях [9]. Однако за всеми этими публикациями стоит трудно скрываемая тревога – они, скорее, создают нормативные образы «возвращения», рассказывая, как нужно приезжать домой и что чувствовать в связи с Победой, нежели отражают реальные ощущения вернувшихся солдат и офицеров и действительные обстоятельства их послевоенной жизни.

Опубликованные в последние годы документы дают нам основание полагать, что тревога не была только подспудной: журналисты и писатели говорили об этом на пленумах и совещаниях, более того – некоторые их речи, судя по всему, задавали темы и модели для новых журналистских публикаций и художественных произведений. Особенно примечательным в общем ряду выглядит речь А.Т. Твардовского на X Пленуме Правления Союза Советских писателей, прошедшем в Москве 15–22 мая 1945 года. Я приведу несколько цитат из этого выступления, сопроводив их отсылками к тем фрагментам платоновского рассказа, которые, на мой взгляд, прямо откликаются на соответствующие тезисы Твардовского. Основной тезис выступления Твардовского, высказанный в полемике с предшествовавшей ей «установочной» речью А. Суркова, состоит в том, что не следует ждать появления «нового Пушкина» или «нового Толстого», которые только и смогу описать все величие только что завершившейся эпохи – эту задачу должны взять на себя современные литераторы, которые бы без страха взялись за «трудные», травматические темы. Чтобы выполнить эту задачу, по мнению Твардовского, нужно сконцентрировать внимание на тех, кого он называет «своими людьми» – представителях определенных социально-психологических типов, «которых писатель всегда имеет в виду», – и поясняет: «Какой-то контингент человеческий подвластен только тебе… И каждый должен о своих думать и представить себе их возвратившимися домой – в Сибирь ли, в деревню ли, в город ли. И надо при этом показать, что велика радость победы, эта действительно ни с чем не соизмеримая радость, она, может быть, потому и дорога, что за ней страшно много и тяжелого, и невозвратимого, и непоправимого, и крови, и слез, и мучений» [Союз советских писателей 2015: 376].

Можно попытаться выстроить достаточно протяженную традицию послевоенной прозы и поэзии, написанной как бы по следам этого высказывания Твардовского – от его собственной поэмы «Дом у дороги» и стихотворения М. Исаковского «Враги сожгли родную хату…» до повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» или романа Василия Гроссмана «За правое дело», не говоря уж о более поздней «Судьбе человека» М. Шолохова. Я не буду здесь пытаться разрешить вопрос о том, насколько широко разошлась молва о речи Твардовского по окончании Пленума и дошли эти идеи в пересказе до Платонова. Известно лишь, что другой докладчик – литературный критик Исай Лежнев – устроил накануне выступления Твардовского, 19 мая, настоящий разнос рассказу Платонова «Оборона Семидворья», упрекая писателя за «стилизаторство», «нарочитую архаичность языка», «экспрессионистские приемы» и определив писательскую манеру Платонова с помощью уничижительного в контексте героического 1945 года определения «каратаевщины» [Союз советских писателей 2015: 366].

Можно предположить, что Платонов был знаком в общих чертах с содержанием речи Твардовского или, что еще более вероятно, высказанные Твардовским идеи были в мае 1945 года буквально разлиты в воздухе. В этом контексте становится понятно, что «Возвращение» стало последовательной реализацией требования не дожидаться «нового Толстого» или «нового Пушкина» и запечатлеть величие и трагизм Победы, опираясь на современный материал и художественный анализ «своего… контингента».

Даже малейшие детали встречи гвардии капитана Иванова в его домике в маленьком уральском городке указывают на область «невозвратимого» и «непоправимого», того, что неизбежно сопровождает «радость победы»: сухость и стариковский вид двенадцатилетнего Петруши, сопротивление и плач Насти, не понимающей и не принимающей обнимающихся на пороге родителей, мучающая Иванова «боль под закрытыми веками» после многих лет и верст войны, куски пирога, которые сознательно «отрывают» от себя и оставляют на сковородке дети, наконец, самая «тайна» отношений Любови Васильевны с Семеном Евсеевичем и с «инструктором райкома профсоюза».

Вернемся, однако, к речи Твардовского. Говоря о психологических последствиях войны, он прежде всего упоминает об эмоциональной привязанности солдат и офицеров к их привычной жизни и к «фронтовому братству». Переход к мирной жизни для них станет, по мнению Твардовского, трудным и болезненным. Проблематику «трудного перехода» Платонов последовательно разовьет в «Возвращении» через мотив «сиротства» бывших солдат – Иванова и Маши.

Речь Твардовского 19.05.1945 Рассказ А. Платонова «Возвращение»
«…когда война проходит, неизбежна некоторая идеализация ее быта, отношений, дружбы и т.д. Этот быт, отношения, они много имеют в себе замечательного. Вернувшись с войны к будничному порядку трудовой, мирной жизни, человек не всегда без душевных эксцессов будет ее воспринимать. Вообразите себе человека, который пришел домой весь в металле, привык к повышенной самооценке, привык к многим обстоятельствам почета, он полторы недели попьянствует, а ведь потом надо учиться или работать, надо продолжать жить, несмотря на ордена и медали, надо становиться в ряды с теми, которые просто трудятся. Отсюда какие-то реминисценции в сторону землянок и камельков, в сторону того, что сблизило людей в трудное время, – они неизбежно будут» [Союз советских писателей 2015: 337]. «…теперь Маше непривычно, странно и даже боязно было ехать домой к родственникам, от которых она уже отвыкла. Иванов и Маша чувствовали себя сейчас осиротевшими без армии…»

«Иванов откладывал радостный и тревожный час свидания с семьей. Он сам не знал, почему так делал, – может быть, потому, что хотел погулять еще немного на воле…» (I) [Платонов 2012: 417, 418].

Обширный фрагмент своего выступления, занимающий в опубликованной стенограмме типографскую страницу большого формата, Твардовский посвящает другому социально-психологическому последствию войны – долговременным фронтовым любовным связям и привязанностям. Он настаивает на том, что в разговоре о такого рода отношениях нужно отбросить и осуждение, и пренебрежительный тон – речь идет об «отважных женщинах» и «отважных мужчинах», причем отважных не только в бою: «На этой войне было небывало огромное количество женщин в качестве солдат, офицеров, военнослужащих. Это очень серьезно. <…> для лирического оформления, издавна обычным является такой объект, как прощание в начале войны мужа с женой, брата с сестрой, матерью, возлюбленной. Я уверен, что быстро найдется такой модный лирик, который напишет о тех тысячах прощаний, которые сопутствовали окончанию войны. На войне было много женщин. <…> За эти четыре года многие люди сблизились и в поверхностном, и в серьезном, и в мимоходном плане. Эта так называемая фронтовая любовь не всегда носила пошлый характер. <…> Было так, что эта отважная женщина знала, что у него есть жена, дети, она знала, что он ее покинет и, наоборот, он знал, что эта женщина, капитан-военврач, потом, после войны, поедет в свой институт, у нее есть там муж, дети» [Союз советских писателей 2015: 377]. Тем не менее, по мнению Твардовского, время военной «вольницы» заканчивается: всем героям фронтовых романов придется вернуться в свои семьи, потому что «как не (так! – М.М.) велика война – эта жизнь больше ее» [Союз советских писателей: 377].

О многозначности названия рассказа Платонова уже неоднократно писали [Ливингстон 2000; Спиридонова 2005], однако именно в контексте речи Твардовского становится понятно, что сопутствующая возвращению воинов с фронта семантика возвращения к старой (довоенной) морали была хорошо понятна в 1946 году всем читателям публикации «Нового мира». На Пленуме Союза писателей Твардовский специально подчеркивал, что символический капитал, который принесут демобилизованные солдаты в свои семьи, носимые ими бремена доблести, геройства, страданий, окажутся соизмеримы с тем, что пережили во время войны их жены и подруги – на фронте или в тылу: «Даже тут обстоятельства поскупились – вознаградить его в должной мере. Каким же сердцем надо обладать поэту, чтобы если не в достаточной, то хотя бы в достойной мере выразить все это» [Союз советских писателей 2015: 377].

Идея «равновесия», соразмерности мужских и женских испытаний военного времени была, по-видимому, очень близка Платонову. Когда в ответ на реплику Иванова о том, что он «всю войну провоевал… смерть видел ближе, чем тебя...» (II), жена отвечает ему: «Ты воевал, а я по тебе здесь обмирала, у меня руки от горя тряслись, а работать надо было с бодростью, чтоб детей кормить и государству польза против неприятелей-фашистов» [Платонов 2012: 432], – презумпция исключительности, заведомой правоты трудной солдатской судьбы оказывается дезавуирована. Героя и его жену читатель должен судить и мерить одной и той же мерой. Сейчас эта идея кажется нам самоочевидной, но на фоне четырехлетнего муссирования лозунга «Все для фронта, все для победы!» она была еще достаточно неожиданной.

По окончании Пленума Союза писателей литературным воплощением сюжетов возвращения бывших фронтовиков – и мужчин, и женщин – в семьи, восстановления старой, довоенной морали займется не только Андрей Платонов. Призыв Твардовского говорить о современности «правду», которой будет «доверять» читатель, и в то же время возвращать этого читателя к забытым ценностям мирной жизни, подхватят сразу в нескольких литературных группах и институциях.

  

3 

Одна из первопроходческих работ, посвященных трансформации моральных ценностей и приоритетов в литературе военного времени, была написана М.О. Чудаковой. Она показывает, как «в совершенно особенных обстоятельствах первого года войны люди власти, которые не могут сами создавать нужные им литературные тексты, но могут угадывать нужные среди созданных, в поисках средств воздействия на отступающую, ведущую тяжелейшие бои на своей земле армию остановили свой выбор на резко выбившейся из довоенного регламента лирике Симонова» [Чудакова 2002]. В корпусе этой лирики они особенно выделили – и дозволили к публикации – стихотворения, в которых говорилось – если и не одобрительно, то без порицания – о мимолетных и долговременных фронтовых связях. Показательной оказалась судьба стихотворения «На час запомнив имена…» (1941), которое Симонов первоначально исключил из сборника, подготовленного для издательства «Молодая гвардия», а потом вернул его – по настоятельной просьбе первого секретаря Московского горкома партии А. Щербакова. Говоря о мужчинах, «наспех» обнимающих чужих жен во время войны, лирический герой этого стихотворения произносит ключевые, может быть, для атмосферы того времени слова: «Я не сужу их, так и знай. / На час, позволенный войною, / Необходим нехитрый рай / Для тех, кто послабей душою». Еще более вызывающим в этом смысле было стихотворение «Мы называем женщину женой…». По мнению М. Чудаковой, в своей фронтовой лирике Симонов сознательно «затрагивал и устои советской семьи». Однако уже в 1943–1944 годах положение стало заметно меняться, особенно после издания 8 июля 1944 года указа Верховного Совета СССР, устанавливавшего, что только зарегистрированный брак порождает права и обязанности супругов, а фактические брачные отношения с этого момента не приравнивались к зарегистрированному браку. Критики начинают пенять Симонову на излишнюю вольность, и в конце концов он оставляет найденные в 1941–1942 годы модусы изображения любовного переживания, перейдя спустя несколько лет по окончании войны к «пропаганде в стихах» (термин М. Чудаковой). Комментаторы «Возвращения» несколько раз упоминали о том, что Платонов забрал рукопись из журнала «Звезда», куда рассказ был принят поначалу к печати, и передал его в «Новый мир». Рассказ прошел обсуждение в редакции еще 9 февраля 1946 года, и, по предположению Н. Корниенко, был принят к публикации при поддержке участвовавшего в обсуждении К. Федина [Корниенко 2012: 538–539]. Тем не менее текст пролежал без движения довольно долго – до сентября, между тем как в 1945 году принятый к печати рассказ Платонова «Добрый кит» был опубликован в этом журнале гораздо быстрее, буквально в течение месяца [Корниенко 2000: 3]. В сентябре 1946 года «Новый мир» перешел под руководство К. Симонова – давнего сослуживца Платонова по газете «Красная звезда» – и «Возвращение» немедленно пошло в печать.

Исследователи интерпретировали передачу рассказа «Новому миру» и последующую публикацию его Симоновым только в свете разгрома, постигшего «Звезду» буквально несколько месяцев спустя после этого решения Платонова: оставь он рассказ в «Звезде», тот просто не имел бы шансов выйти после знаменитого партийного постановления о ленинградских журналах [10]. Однако никто из писавших о «Возвращении» не обратил внимания на то, что рассказ в итоге был опубликован в журнале тем самым человеком, благодаря которому и произошел в начале войны решительный поворот в изображении фронтовой любви. Сдвоенный, 10/11-й, номер «Нового мира», был первым опытом работы «редакции Симонова», в которую, кроме него, входил его старый коллега по «Красной звезде» Александр Кривицкий, бывший конструктивист, писатель и сценарист Борис Агапов, вызванный из Киева литературный и театральный критик Александр Борщаговский. В своих позднейших воспоминаниях Симонов утверждает, что новые члены редакции воспринимали первый сделанный ими номер как работу «с чистого листа», в том числе и потому, что злополучное Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» появилось в предыдущем, 9-м, номере, завершив тем самым деятельность старой редакции и предыдущий период истории «Нового мира». Симонов довольно расплывчато говорит о том, как новая редакция видела начатый ими новый этап в развитии журнала и советской литературы в целом, бегло упомянув имена напечатанных в первом их номере авторов. Однако нам интересны не только имена, названия и жанры опубликованных произведений, но и общий идейный и эстетический контекст, который создавали эти тексты.

 

4

В поэтических, прозаических и сценарных произведениях, включенных в первый номер «симоновской редакции», настойчиво проведена сконструированная усилиями редакторов социальная программа новой, послевоенной жизни. По сути, это была программа новой героической мобилизации, которая должна осуществляться при полном осознании нанесенных войной ран и невосполнимости понесенных жертв, однако без малейшего снисхождения к себе, -- субъект здесь решительно отвергает даже возможность вопроса «как жить дальше?» [11]. Так устроены если не все, то большинство произведений этого номера. Открывающий его очерк Бориса Галина «В Донбассе» рассказывает о визите автора на восток Украины осенью 1945 года. Социальный и эмоциональный фон этой поездки очевиден: «Война еще владела сознанием людей, ее следы можно было видеть на усталых лицах, по ночам она прорывалась в страшных выкриках детей <…> ее можно было услышать в песнях, которые пелись то громко, то тихо, вполголоса » (С. 3) [12]. Но этим разрушительным следам войны противостоит мощное, всепоглощающее, почти ницшеанское начало: «…всюду в Донбассе можно было ощутить силу жизни, могучую силу жизни, преображающую этот взорванный немцами край. <…> «Восстанавливая – шагнуть в будущее» – эту задачу осуществляют заводы и шахты Донбасса» (С. 9).

В стихотворении Михаила Луконина «Пришедшим с войны» новая социальная программа проговорена максимально эксплицитно, более того, как выясняется, она подразумевает кардинальную ревизию эмоциональных доминант военного времени, прежде всего тех, которые связывали воинов на фронте и их возлюбленных в тылу. Теперь, как выясняется, от жен и возлюбленных требуется совсем не то, что раньше:

…Пора

Нам точить лемехи

И водить трактора.

Нам пора

звон оружья –

на звон топора,

Посвист пуль – на шипенье пилы и пера.

Ты прости меня, милая,

Ты мне жить помоги.

Сам шинель я повешу,

Сам сниму сапоги.

Я вернулся к тебе,

Но кольцо твоих рук –

Не замок, не венок,

Не спасательный круг (С. 48).

В рассказе Александра Письменного «Возвращение» (того самого, из-за которого Платонову пришлось изменить название собственного, чтобы в номере не было двух рассказов с одним названием) главный герой – бывший охотник Шурыгин, пришедший домой с фронта без ноги, тем не менее рискует вернуться к прежней профессии – многодневному выслеживанию и охоте на мелких зверьков – на лодке, в одиночку, вдали от человеческого жилья. После первого опыта, завершившегося удачно, хотя и не без приключений, «Шурыгин чувствовал, что к нему возвращается душевный покой, способность радоваться, быть счастливым» (С. 113). Однако в первые недели после возвращения с фронта Шурыгин отторгает обращенные к нему сочувствие и поддержку почти так же активно, как и герой стихотворения Луконина, хотя причины этого отторжения связаны с глубокой психологической травмой, а не сознательной эмоциональной аскезой: «Он боялся соболезнований, сочувствия, даже в том случае, если это отношение не будет высказано прямо <…> Шурыгин вошел в родной дом с неосознанным, но больным, натруженным ожесточением <…> все целительные проявления человеческих чувств не могли… смягчить исстрадавшееся сердце человека» (С. 110, 111).

Акцент сделан не просто на волевом усилии, преодолении в себе простых человеческих слабостей и привязанностей, но именно на возможности совершать эти усилия, в полной мере ощущая тяжесть прожитых военных лет, их потери, душевные и физические раны, незаживающие трещины в человеческих отношениях. Получается, что только так, через полное погружение в горькие воды войны, и возможно послевоенное возрождение. Кроме многих других, в номере было опубликовано стихотворение Ярослава Смелякова «Марсиане», в котором способность страдать, как и собственно страдания, объявлены главной особенностью человеческой цивилизации, тем, что отличает людей от любых других живых существ, в том числе и от обитателей Марса: «Нет у них ни счастья, ни тревоги, / Все отвергли маленькие боги…». Страдание признается здесь добровольно избранным путем, настоятельной потребностью, и это делает землян не просто ординарными обитателями планеты, такими же, как марсиане, но Великими Жителями Земли (С. 46, 47).

Не удивительно, что художественные воплощения этой новой социальной программы так или иначе обращаются к моменту перехода от военной жизни к мирной: к сосуществованию прежних, военных идей и привычек и новых, мирных планов и мечтаний.

Одним из центральных и, безусловно, самым пространным текстом номера была повесть Владимира Лифшица «Петроградская сторона» – драматическая проза о ленинградской блокаде и ленинградском ополчении, выжившие участники которого влились в ряды Ленинградского фронта. Главный герой повести, бывший студент, ставший во время войны снайпером, теряет всех близких: его отец, шофер, погибает на Дороге жизни, мать гибнет от голода, отдавая последние крохи еды усыновленному сироте, дом разрушается после бомбежки, а любимая девушка сперва устраивается для «сытной жизни» посудомойкой в столовую, потом вступает в связь с кладовщиком-спекулянтом из той же столовой и заканчивает тем, что с помощью этого спекулянта скупает за бесценок у матери героя последние предметы домашней обстановки. Казалось бы, война отняла все, что возможно, но герой находит в себе силы окрепнуть после ранения, вернуться на фронт, доблестно воевать и продолжать воспитывать того самого мальчика-сироту, которого усыновила его мать. Однако Лифшиц считает важным показать в финале, как, приехав во время увольнительной к руинам разбомбленного дома, возмужавший и пропахший порохом солдат находит на месте своей квартиры осколок когда-то любимой чашки – и кладет этот материальный носитель прошлого в карман гимнастерки, чтобы сшить, стянуть две половины своей жизни (С. 162-228). Силен в этом номере и другой мотив – торжества жизни вопреки смерти, сохранения памяти вопреки всем силам забвения. Об этом повествует и рассказ Анатолия Руссова «Могила солдата» – история эстонского крестьянина, который, не страшась угроз немецкого офицера, многократно восстанавливал крест (!) на могиле погибшего советского солдата (С. 148–161), и три статьи, посвященные памяти писателей, погибших на войне, – заглавная, общего характера, написанная Ильей Эренбургом (С. 239), и две персональные мемориальные заметки об Аркадии Гайдаре – одна написана Александром Ивичем (С. 240–248), другая – Рувимом Фраерманом (С. 249–251).

Рассказ Платонова, на первый взгляд, соответствует общим установкам номера: вся семья Иванова – на фронте и в тылу – прошла через жестокие испытания, оставившие след и на лицах, и в душах детей и взрослых, однако от пережитого нельзя уйти или уехать – ни к другой женщине, ни в другой город, ни даже в воспоминания об идиллическом довоенном прошлом. С этим грузом нужно жить, сохраняя семейные узы и взаимные обязательства. Пожалуй, именно Платонов наиболее эксплицированно изображает состояние перехода солдата от фронтовой жизни к гражданской, кажущееся, на первый взгляд, невозможным возвращение к прежним привычкам и ценностям (см. цитаты выше). Это изображение трудностей перехода, проблематичности возвращения – главное, что отличает рассказ от предшествовавшего ему киносценария [13].

Но есть в «Возвращении» еще один смысловой пласт, который до сих пор не был ни выявлен, ни прокомментирован исследователями – это ориентация рассказа на возникшую в 1945 году и продолжавшуюся пунктирно в следующие десятилетия традицию изображения «военно-полевых романов» и их распада после Победы и демобилизации. 

 

5 

Одним из первых печатных органов, начавших систематически печатать стихи и прозу, посвященные возвращению с войны, воссоединению семей и возлюбленных, восстановлению или невозможности восстановить старые порядки и привычки, была газета «Комсомольская правда». Сперва в отдельных публикациях, а затем и в специально анонсированных конкурсах рассказов и очерков авторы «Комсомолки» воплощали разнообразные варианты сюжета «возвращения». Но особое место среди этих произведений занимали рассказы о судьбе завязавшихся во время войны любовных отношений, где особое внимание – как будто специально вослед тезисам Твардовского – авторы уделяют фигурам «отважных женщин». Первой «ласточкой» среди них стал рассказ А. Протопоповой «Во имя любви» [Протопопова 1945]. Рассказ, по-видимому, вызвал бурную реакцию у читателей и запомнился им надолго, поэтому позволим себе уделить ему несколько страниц.

Бывшие фронтовые сослуживцы, Ольга и Андрей, возвращаются после демобилизации в Москву для того, чтобы остаться вместе навсегда. Но в первый момент, сразу после поезда, Ольга отправляется в свою комнату в коммуналке одна – Андрей должен уладить отношения в семье, объявить жене и дочери о своем уходе. Героиня растеряна и уязвлена исчезновением возлюбленного: «Почему он поехал куда-то в другой дом, к другой женщине? Он – мой Андрей! Весь мой, каждым дыханием, каждой мыслью, каждым движением души. Мой Андрей! Почему она, другая женщина, пошла с ним, победителем, гордо подняв голову и прямо глядя людям в лицо, а я, как преступница, должна была спрятать свое неизмеримое чувство, освященное кровью на поле боя?» [Протопопова 1945].

Тем не менее, она с нетерпением ждет его, вспоминая обо всех обстоятельствах начала и развития их романа:

«Это произошло два года назад в ясный, солнечный день ранней осени. Он, новый командир, принимал знамя полка. Я смотрела на его коленопреклоненную статную и мужественную фигуру, на тронутую сединой чуть склоненную голову. Он прикоснулся губами к шелку знамени, и я почувствовала, как у меня словно крылья вырастают за плечами. <…>

Он стоял в нескольких шагах и смотрел – не на меня, а в душу мне. А потом сказал – так просто, как будто всю жизнь, с раннего детства мы знали друг друга: – Я вижу вас с первого дня приезда. И сегодня целый день видел вас. Видел, и как вы пошли сюда. И вот… пришел.

Так мы нашли друг друга. И приняли это, как дар судьбы. Пусть гадают психологи. Пусть осуждают люди, не испытавшие счастья найти друг друга. Те, что нашли друг друга, поймут» [Протопопова 1945].

Через несколько часов на пороге квартиры Ольги появляется отнюдь не возлюбленный, но… его жена: «В ее глазах я увидела такую нечеловеческую муку, такую нестерпимую боль, что остановилась, застыв в каком-то оцепенении, ничего не чувствуя, ничего не видя, кроме этого невыразимого страдания в больших серых глазах маленькой женщины» [Протопопова 1945].

Жена говорит, что пришла сама, а Андрей ничего не знает о ее визите, что готова уступить и отпустить его, но совершенно не понимает, как сложится дальше жизнь и мужа, и дочери – девочка обожает отца, и он ее тоже: «Уйдя от нас, он не сможет быть счастливым. И с нами тоже… без вас. Он это знает и страдает невыносимо… Мы обе любим… Давайте решим вместе… А винить нам, Ольга, друг друга нельзя. Виновных нет…» [Протопопова 1945].

Почти без колебаний героиня решает, что не вправе отбирать мужа и отца у семьи, четыре года прождавшей его возвращения с фронта. Кульминация рассказа демонстрирует пример жертвенности и обоюдной эмпатии: «Я подняла со стула маленькую белокурую женщину, крепко сжала ее в своих объятиях и поцеловала. И тогда она заплакала. Просто, по-женски. А во мне, к мучительно сжавшемуся сердцу, дружески протянул руку разум» [Протопопова 1945].

Коллизия разрешается мужественным решением героини больше никогда не видеть ее фронтового возлюбленного, но, тем не менее, не переставать его любить: «Виновных нет, но есть страдающие. И от этих страданий не могут освободить людей самые лучшие законы нашей самой лучшей в мире власти. Но есть в нашей жизни нечто такое, что позволяет сделать страдания любви стимулом взлета творческих сил человека. Это нечто – свобода духа, ограниченная лишь одним законом – законом собственной совести. <…> Прости, милый. Я не могу оторвать тебя от своего сердца – это значило бы опустошить его. Я буду жить. И все, что будет создано мной в огне великих страданий и в неразрывной дружбе разума и сердца, все это будет посвящено тебе, моя светлая мечта, мой любимый» [Протопопова 1945].

Рассказ задает модель эмоционального и мировоззренческого перехода от «свободной» военной морали к другой, навязанной не традицией или социальными нормами, но интериоризированной, вытекающей лишь из «закона собственной совести». Переход осуществлен здесь не только при добровольном согласии «отважной женщины», но только силой ее воли и разума. В качестве награды за это усилие ей оставлено право продолжать любить и вдохновляться этой любовью – иначе, очевидно, никаких стимулов жить дальше у нее просто не будет. В рамках складывающегося нарратива возвращения получается так, что по-настоящему вернуться с войны женатый фронтовик может только домой, в семью, но не к фронтовой возлюбленной. Впрочем, это правило не распространяется на невест. Другой рассказ, опубликованный в «Комсомольской правде» уже весной 1946 года, тоже изображает историю жертвы, принесенной на алтарь любви, но совершает ее не фронтовая возлюбленная, а, наоборот, тыловая невеста, учительница и комсомольская активистка: в деревню, к родителям мужа, приезжает с фронта молодая жена сержанта, бывшая медсестра, и после ее рассказа о подвиге их сына, его ранении и о том, как она его выходила, невеста «прощает» соперницу, полностью отказывается от притязаний на бывшего жениха и даже приглашает ее выступить в клубе с рассказом о войне [Иванов 1946]. Несмотря на то, что новая линия литературного отдела «Комсомольской правды» наталкивается на неприятие читателей [14] и, по-видимому, порицание руководства ЦК ВЛКСМ, вплоть до выхода «Постановления о журналах “Звезда” и “Ленинград”» газета продолжает заказывать и размещать на своих страницах рассказы о том, как складывается в мирное время судьба бывших участников и участниц военно-полевых романов. В рассказе Александра Шейнина «Их утро» после победы на улице маленького городка встречаются молодые люди, которых короткая довоенная встреча связала узами глубокой симпатии и даже влюбленности. Выясняется, что девушка Галя на фронте была «походно-полевой женой», но, оставленная фронтовым возлюбленным, вернулась домой грустная и опозоренная. Между ней и ее былым воздыхателем Борисовым происходит характерный диалог: «Он [фронтовой возлюбленный. – М.М.] уверял, что несчастен, не любит жену, и я ему верила, знаете, на фронте нельзя не верить. Он говорил, что я могу сделать его счастливым, он всю жизнь мечтал о большой любви, и вот, он говорил, она пришла под осень его жизни. Я верила всему. Мне не нужны были его чувства. Я не думала отнимать его от семьи. Но жизнь могла оборваться каждую секунду. Не многое удалось сделать из того, что мечтала. Хотелось хоть одного человека сделать счастливым.

– Он вам солгал?

– Да.

– Для чего?

– Вы никогда не лгали девушке? – спросила она просто.

Ему стало не по себе. Он вспомнил кубанский городок, дом, полуразрушенный снарядами, и милую украинскую девушку из санбата, поверившую его ласкам. На следующее утро Борисов ушел дальше. Больше он ее не видел…» [Шейнин 1946]. Рассказ заканчивается патетической репликой Борисова: «…пусть были ошибки, пусть мы не всегда поступали так, как следовало. Ну и что? Мы все эти годы бились за счастье, за свое счастье, и неужели мы его не заслуживаем? Ничего, слышите, ничего не надо говорить о том. Мы забыли, мы не знаем, словно ничего не было», – и Галя, конечно, соглашается на его предложение руки и сердца, а «за рекой, над миром» в это время поднимается солнце [Шейнин 1946].

Рассказ Платонова, очевидно, откликается на эти новые образцы послевоенной короткой прозы – иные фрагменты «Возвращения» звучат как переиначенные цитаты из рассказов, публиковавшихся в «Комсомольской правде», прежде всего, из рассказа А. Протопоповой [15].

«Во имя любви» А. Протопоповой  «Возвращение» А. Платонова
«Мы мало говорили с ним о его семье, о нашем будущем, хотя никогда и не забывали об этом. А пока жили войной и радостью нашей встречи» [Протопопова 1945]. «Маша не знала семейного положения Иванова и по девичьей застенчивости не спросила его о нем. Она доверилась Иванову по доброте сердца, не думая более ни о чем» (III) [Платонов 2012: 418].
«Пусть же скажут мне люди, в чем провинилась я? Пусть скажут мне, кто виноват в том, что мы не встретились раньше, когда я могла бы, не таясь, с гордостью сказать о счастье встречи с ним, моим желанным, предназначенным мне самой судьбой…» [Протопопова 1945].  «– Зачем меня помнить вечно? Этого не надо, и вы всё равно забудете… Я же ничего не прошу от вас, забудьте меня. – Дорогая моя Маша! Где вы раньше были, почему я давно-давно не встретил вас? – Я до войны в десятилетке была, а давно-давно меня совсем не было…» (IV) [Платонов 2012: 418].

Уже по этим цитатам видно, что между рассказами «Комсомольской правды» и «Возвращением» есть одно существенное различие. Встретившаяся Иванову по дороге с фронта Маша – предмет мимолетного увлечения, кратковременной связи, а не глубокого чувства, проверенного боями и испытаниями. Сама она – из тех, кого называли «полковыми женами», – женщина, состоявшая в эпизодических сексуальных отношениях с десятками своих сослуживцев. Она «привыкла к летчикам, которые любили ее, как старшую сестру, дарили ей шоколад и называли “просторной Машей” за ее большой рост и сердце, вмещающее, как у истинной сестры, всех братьев в одну любовь и никого в отдельности» (V) [Платонов 2012: 416–417]. Никакой героики или патетики, никакой любви на краю пропасти, за минуту до возможной смерти – отношения завязываются уже после окончания боевых действий, и к Маше Иванов прильнул просто потому, что «хотел погулять еще немного на воле» [Платонов 2012: 417].

У Платонова нет и намека на оправдание и возвеличивание фронтовых возлюбленных, наоборот – все его сочувствие и в киносценарии, и в рассказе перенесены на детей Иванова и его жену, иссушенную – в буквальном смысле – четырьмя годами ожидания, неизвестности, голода, тяжелого труда. В заявке на киносценарий, написанной осенью 1945 года, Платонов говорит о том, что ищет средствами литературы разрешение самой тяжелой проблемы современности, «одного из самых опасных последствий войны – разрушения семьи» [Платонов 1994: 457]. И если в киносценарии хотя бы несколько страниц посвящены военным подвигам Иванова, его тяжелому ранению, его триумфу победителя в Австрии весны 1945 года, то в рассказе все эти подробности полностью опущены. Напротив, в рассказе Иванов предстает человеком вспыльчивым, душевно огрубевшим, да еще не гнушающимся бытового антисемитизма: на протяжении всего ночного разговора с женой он намеренно называет вошедшего в их семью пожилого эвакуированного Семена Евсеевича «Сенькой-Евсейкой», не делая никакого снисхождения перед его жизненными обстоятельствами – тот потерял всю свою семью «в Могилеве», то есть на оккупированной территории в результате тотального уничтожения еврейского населения.

Выведенная Платоновым мораль оказывается очень консервативной применительно к военным, вернувшимся с фронта, и гораздо более мягкой применительно к тем, кто находился в тылу. В киносценарии Платонов вкладывает в уста Иванова, поучающего слишком зарвавшихся своих сослуживцев, несколько знаменательных реплик. Иванов тем самым заранее как бы выписывает индульгенцию своей жене и женщинам, прошедшим через подобные испытания: «…я не считаюсь здесь своей кровью, когда там у женщины и у подростка кости сохнут от работы круглые сутки, когда они там хлебом с картошкой не всегда наедаются...

Есть проступки и даже преступления, где нет никакой вины и виноватых нету, а есть необходимость…

Моя жена не железная копилка для добродетели... Все люди, брат, сейчас раненые, — зачем же упрекать жену, если ее поранила жизнь и судьба. Не одни же осколки и пули бьют человека» [Платонов 2011: 660, 661, 662].

И так же, как в рассказе Платонов вписывает в «послужной список» Иванова «просторную Машу», в киносценарии сам Иванов попрекает своего товарища Белоярцева «регулировщицей Зоей» [Платонов 2011: 661]. Все не без греха – но это не должно помешать ни фронтовикам, ни их женам восстанавливать семьи, спрыгивать с подножки уходящего поезда на ту самую дорожку, по которой бегут им вослед их дети. 

 

6 

Осталось только ответить на вопрос о том, почему Платонов – единственный автор из всего сдвоенного номера «Нового мира» – подвергся критике Ермилова, Фадеева и даже впоследствии критиков самого «Нового мира»? [16]По-видимому, прав В. Перхин: указания Ермилов и Фадеев получили из идеологического отдела ЦК, но не непосредственно от Сталина.

Фадеев догадывался или знал, что инициатива Ермилова исходила от Александрова, и помнил, что после расхождения в литературных оценках с Александровым и его заместителем Еголиным эти двое в 1944 году написали на него донос («Литературно-критические выступления тов. Фадеева на совещаниях писателей малосодержательны, абстрактны и нередко ошибочны» [Сарнов 2009: 929]), после которого Фадеев был отстранен от руководства Союзом писателей. В 1946 году «вновь перечить мнению ЦК, в том числе Александрова и Еголина, он [Фадеев. – М.М.] не стал» [Перхин 2001] и написал статью для «Правды». После этого Фадеев до конца жизни Платонова занимал последовательную позицию: никогда не упоминал писателя в выступлениях, старался с ним не видаться (с 1946 по 1951 год, когда Платонов умер, они встречались, судя по переписке, всего один раз), но всегда санкционировал выдачу семье писателя небольших денежных сумм из Литфонда, когда живший впроголодь Платонов об этом просил.

Принимая решение о публикации рассказа Платонова, точнее, соглашаясь с уже принятым решением старой редакции «Нового мира», Симонов явно не ожидал такого поворота событий. Он рассматривал первый подготовленный им номер журнала как адекватную реакцию на Постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» и на начало «холодной войны». В номере опубликованы тексты, очевидным образом отзывающиеся на измерение «генеральной линии»: статья Александра Лейтеса «Адвокаты "чистого искусства" и их нечистая совесть» (С. 229–238), где доказывается, что критика постановления о ленинградских журналах в «буржуазной» печати подтверждает правоту ЦК ВКП (б), и стихотворение Сергея Наровчатова «Костер» (С. 44–45), обращенное к некоему Джонни Смиту, солдату армии Британии или США:

Но я спрошу тебя в упор:

Как можешь ты молчать,

Как можешь верить в тишь, да гладь,

Да божью благодать,

Когда грозятся наш костер

Смести и растоптать?

Костер, что никогда не гас

В сердцах простых людей,

Не погасить, не разметать…

[…]

Мы скажем это, Джонни Смит,

Товарищ давний мой,

От имени простых людей,

Большой семьи земной,

Всем тем, кто смеет нам грозить

Войной!

По-видимому, Симонов был искренне убежден в том, что предложенная им консервативная программа мужественного преодоления материальных и психологических последствий войны и, в частности, возвращения к семейным ценностям, полностью отвечает новой политической линии и что рассказ Платонова удачно вписывался в эту программу. Поэтому выпад Ермилова – это видно по дневникам Л. Чуковской – стал для Симонова полной неожиданностью. Новоназначенный редактор «Нового мира» не учел двух важных факторов: слишком негативной репутации Платонова в глазах руководства Управлением агитации и пропаганды ЦК и резкости идеологического поворота, который планировалось совершить в 1946–1947 годах: речь должна была теперь уже идти не о том, чтобы реабилитировать семейные ценности, но о том, чтобы вообще не упоминать о кризисе семьи в военные годы.

Ермилов обрушивался на те элементы рассказа Платонова, которые отличали его от всего дискурса «рассказов о возвращении» 1946 года – в первую очередь, на полное отсутствие героизации советского солдата. Для поведения Иванова не подыскивается никаких «высоких» оправданий: война сделала его настолько бесчувственным, что сострадание к своим детям он переживает в самый последний момент, когда еще возможно изменить решение об отъезде – благодаря сентиментальной, едва ли не гротескно-сентиментальной сцене. Ермилов специально подчеркивает, что Иванов – «морально толстокожий», и эта-то черта и является «клеветой». Напротив, жизнь в тылу представлена как героическое самопожертвование. Далее в той же статье Ермилов сделал наиболее болезненный для Симонова выпад:

«Нет на свете более чистой и здоровой семьи, чем советская семья. […] Редактору “Нового мира”… следует вспомнить свое же собственное стихотворение "Жди меня", воспевающее любовь и верность» [Ермилов 1947].

В рамках новой, «внесемейной» морали, сложившейся во время войны и во многом артикулированной именно в стихотворениях Симонова, – поступки людей, находившихся на фронте или в прифронтовой полосе, могли быть оправданы независимо от того, совершали их мужчины или женщины. Однако женщины, находившиеся в тылу, должны были «ждать, как никто другой». В опубликованной в том же сдвоенном номере «Нового мира» повести Лифшица «Петроградская сторона» главный герой сначала участвует в совещании снайперов Ленинградского фронта и принимает награду из рук А.А. Жданова, ставшего в этой повести литературным персонажем, а буквально через несколько часов проводит ночь со своей невестой. Этот «секс до брака» изображен как совершенно естественный этап взаимоотношений молодых людей. Но вот когда через несколько часов после совместно проведенной ночи герой узнает, что его возлюбленная изменяла ему со столовским кладовщиком, ей нет и не может быть никакого оправдания. Платонов перевернул эту неявную презумпцию, сформировавшуюся во время войны и в общественном сознании, и в искусстве: однократная измена жены Иванова находит массу оправданий в трудном прошлом (и настоящем) семьи, а вот измена самого Иванова (не факт, что первая!) объяснена не экстремальными обстоятельствами фронта, но лишь его нежеланием расставаться с прежней жизнью. Симонов, по-видимому, посчитал это смысловое смещение неважным по сравнению с общей идеей восстановления семьи. Однако Ермилов, прекрасно чувствовавший политическую конъюнктуру, понял, что измененная Платоновым расстановка смысловых акцентов может стать прекрасной мишенью для обвинений в «декадентстве» (ср. «психологический гиньоль в духе некоторых школ декаданса, та нездоровая тяга ко всему страшненькому и грязненькому, которая всегда отличала автора “Семьи Иванова”» [Ермилов 1947]), а ведь именно в этой терминологии полугодом раньше заклеймил А. Ахматову Жданов. Но, пожалуй, самый сильный сдвиг Платонов произвел в изображении советского тыла и того психологического воздействия, которое оказала война на детей. Характерно, что в рассказе многие черты повседневной жизни Ивановых утрированы по сравнению со сценарием. Там нищенский быт героев мотивирован эвакуацией: бабушка, мать Иванова, по прибытии в уральский городок говорит о том, что до войны они жили в трехкомнатной квартире. В рассказе столь же бедным предстает дом в тылу (не на территории, которая прежде была оккупирована!), где герои жили и прежде. Примирительный финал лишь дает понять читателю, что возвращение Иванова в семью уберегает его детей от новой травмы, но отнюдь не исцеляет старые. Вопрос о том, кто и как сможет изменить эмоциональный мир запуганной Настеньки и угрюмого старичка Петрушки, так и остается открытым.

 

Примечания редакции:

 I. В журнале: "Однако Иванов задерживался в пути, откладывая радостный и тревожный час свидания с семьей. Он сам не знал, почему так делал, - может быть потому, что после семейных радостей наступят долгие заботы, а он хотел погулять еще немного на воле".

II. В журнале: "Я всю войну провоевал, я смерть видел ближе, чем ты".

III. В журнале: "Маша не знала семейного положения Иванова и по девичьей застенчивости не спросила его. Она доверилась Иванову по доброте сердца, не думая более ни о чем".

IV. В журнале:"-Зачем меня помнить вечно? Этого не надо, и вы все равно забудете меня...
-Дорогая моя Маша!.. Где вы раньше были, почему я давно-давно не встретил вас?
-Я до войны в десятилетке была, а давно-давно меня совсем не было..."

V. В журнале: "привыкла к летчикам, которые любили ее, как сестру".

 

[1] Вскоре в «Правде» была опубликована статья А. Фадеева «О литературно-художественных журналах» [Фадеев 1947], где рассказ Платонова был охарактеризован как «лживый» и «грязноватый». Вслед за «Правдой» по Платонову ударила газета «Культура и жизнь»: 11 февраля 1947 года там была опубликована передовица, где рассказ Платонова снова назван «клеветническим». В том же номере газеты была напечатана и статья И. Сергиевского, который заявил о «серьезнейших ошибках и срывах» в «некоторых журналах» и в числе прочих ошибок назвал «порочный и пошлый рассказ А. Платонова в “Новом мире”».

[2] Точной датировки работы над рассказом комментаторы Платонова не приводят. Вероятнее всего, он написан во второй половине 1945 года, так как уже 9 февраля 1946-го состоялось его обсуждение в редакции «Нового мира» [Корниенко 2012: 538]. Об истории текста и вариантах рукописей рассказа см. в: [Михеев 2008], [Михеев 2015].

[3] «Никакой инспирации сверху для этой статьи о Платонове не требовалось и ее не было. Сужу по тому, что она при ее разгромной силе не получила никакого дальнейшего отклика. Меня не возили мордой об стол, не устраивали дальнейшей проработки журнала в связи с этой статьей Ермилова. Но обстановка тех месяцев не располагала к тому, чтобы пробовать куда-то жаловаться на эту статью. Рассказ Платонова был по настроениям того времени и по обстановке, сложившейся сразу после постановлений, в чем-то, конечно, уязвим. Можно было пройти мимо него, не вцепившись в него, но защищать его после того, как в него уже вцепились, да еще так громогласно, как это сделал Ермилов, имевший вдобавок пока что – повторяю, пока что – молчаливую поддержку Фадеева, было опасно, – не столько даже для журнала и его редактора, сколько для автора. В общем, мы проглотили эту пилюлю: идти до конца, до самого верха, в этом случае не хватило духу и пороху» [Симонов 1988: 119–120].

[4] «Ермилов, Фадеев – те, конечно, знали. И десять лет спустя – в 1947-м – тот же Фадеев легко мог представить себе, как Сталин, прочитав заглавие появившегося в “Новом мире” платоновского рассказа, вспоминает пьесу, которую он когда-то вдоль и поперек исчеркал красным карандашом. Вспоминает – и недовольно хмурится. Может быть, даже раздраженно бурчит что-то себе под нос. Того и гляди – снова вызовет “на ковер”, как в 1931-м. “Опять, – скажет, – прохлопал?” Так не лучше ли самому сделать первый ход? За чрезмерную бдительность уж точно не накажут...» [Сарнов 2009: 984].

[5] См.: [Закон о демобилизации 1945].

[6] По внутренней хронологии рассказа, действие происходит именно в сентябре. См.: «Глянув на всякий случай в окно, Петрушка заметил, что там на небе плывут не те облака, которые должны плыть в сентябре» [Платонов 2012: 426].

[7] См.: [Статьи о возвращении 1945].

[8] См., например: [Макаренко 1945].

[9] См.: [Статьи о демобилизованных 1945].

[10] См., например: «Публикацию рассказа Платонова “Семья Иванова” на исходе 1946 года можно расценивать как чудо: уже летом 1946 года историко-культурная ситуация в мире и стране резко изменилась» [Спиридонова 2005: 176].

[11] Реконструкцию другой программы развития послевоенной литературы, см. в статье: [Krylova 2001].

[12] Здесь и далее ссылки на цитаты из произведений, опубликованных в № 10/11 журнала «Новый мир» за 1946 год, будут даваться с указанием в круглых скобках номеров страниц.

[13] К сходным выводам приходит и Н.А. Бабкина [Бабкина 2008: 236].

[14] В конце сентября 1945 года в газете было опубликовано письмо группы офицеров, выражавших возмущение и самим рассказом А. Протопоповой, и поведением его героев, особенно Ольги, как бы из милости уступившей мужа законно притязавшей на него жене. «Мы против того, чтобы

….на следы приятного греха

Невинности набрасывать узоры», – резюмировали люди, назвавшие себя «недавними фронтовиками» [Письмо фронтовиков 1945]. «Недавние фронтовики» то ли в шутку, то ли всерьез цитировали «Гавриилиаду» А.С. Пушкина.

[15] Возможно, это совпадение случайно, но в киносценарии Платонова «Семья Иванова» жена имеет имя, и оно совпадает с именем главной героини рассказа Протопоповой – Ольга. Характерно, что в более ранней заявке для киностудии жена названа не Ольгой, а Евдокией.

[16] После многократных требований Ермилова в журнале появилась статья Л. Субоцкого, в которой несколько страниц было посвящено рассказу Платонова [Субоцкий 1947: 151, 152].

 

Литература

 

[Бабкина 2008] – Бабкина Н.А. Проблема возвращения в художественном мире Платонова // Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Кн. 4. Под ред. Е.И. Колесниковой. СПб.: Наука, 2008.

[Ермилов 1947] – Ермилов В. Клеветнический рассказ А. Платонова // Литературная газета. 1947. № 1. 4 января. С. 4. [Закон о демобилизации 1945] – Закон о демобилизации старших возрастов личного состава Действующей Армии // Известия. 1945. № 147. 24 июня. С. 1.

[Иванов 1946] – Гвардии старшина Тимофей Иванов. В семье // Комсомольская правда. 1946. 30 марта. С. 3.

[Корниенко 1993] – Корниенко Н.В. История текста и биография А.П. Платонова (1926–1946) // Здесь и теперь. 1993. № 1.

[Корниенко 2000] – Корниенко Н.В. «Добрые люди» в рассказах А. Платонова конца 1930-х –1940-х годов: предварительные текстологические заметки // Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Кн. 2. СПб.: Наука, 2000. С. 3–24.

[Корниенко 2012] – Корниенко Н.В. Комментарий // Платонов А.П. Смерти нет! Рассказы и публицистика 1941–1945 гг. / Сост., подгот. текста и коммент. Н. Корниенко. М.: Время, 2012.

[Ливингстон 2000] –Ливингстон А. Мотив возвращения в рассказе А. Платонова «Возвращение» // Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Кн. 2. СПб.: Наука, 2000.

[Макаренко 1945] – Макаренко Я. Домой, на родину! Эшелон демобилизованных едет из Берлина // Правда. 1945. № 166. С. 3.

[Михеев 2008] – Михеев М. «Возвращение» Платонова: поэтика недоговоренности // Вопросы литературы. 2008. № 2. http://magazines.russ.ru/voplit/2008/2/mi6.html (доступ от 9.06.2016)

[Михеев 2015] – Михеев М. От «Семьи Иванова» к «Возвращению» А.П. Платонова: Вопросы текстологии // Филологические науки. 2015. № 2. С. 58–73.

[Перхин 2001] – Перхин В.В. А.П. Платонов и А.А. Фадеев: из истории взаимоотношений (1943–1951) // Русская литература. 2001. № 2. С. 175–185.

[Письмо фронтовиков 1945] – О «правде разума» и «правде сердца» // Комсомольская правда. 1945. 29 сентября. № 230. С. 4.

[Платонов 1994] – Андрей Платонов. Воспоминания современников. Материалы к биографии / Сост. Н. Корниенко и Е. Шубина. М.: Современный писатель, 1994.

[Платонов 2011] – Платонов А.П. Дураки на периферии: Пьесы и сценарии. М.: Время, 2011.

[Платонов 2012] – Платонов А. Смерти нет! Рассказы и публицистика 1941–1945 гг. / Сост., подгот. текста и коммент. Н. Корниенко. М.: Время, 2012.

[Протопопова 1945] – Протопопова А. Во имя любви // Комсомольская правда. 1945. 26 июля. № 174. С. 3.

[Сарнов 2009] – Сарнов Б. Сталин и писатели. Кн. 3. М.: Эксмо, 2009.

[Симонов 1988] – Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о Сталине. М.: Изд-во АПН, 1988.

[Спиридонова 2005] – Спиридонова И.А. Платонов. «Возвращение». Комментарий // Спиридонова И.А. «Внутри войны» (Поэтика военных рассказов А. Платонова). Петрозаводск: Изд. ПетрГУ, 2005.

[Союз советских писателей 2015] – «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Июнь 1941 – сентябрь 1945 г.: Документы и комментарии / Сост. В.А. Антипина, З.К. Водопьянова, Т.В. Домрачева. Т. 2. Кн. 2. М.: РОССПЭН, 2015.

[Спиридонова 2005] – Спиридонова А. Комментарий к рассказу А. Платонова «Возвращение» // Спиридонова А. «Внутри войны»: (поэтика военных рассказов А. Платонова). Петрозаводск, 2005. С. 141–210.

[Статьи о возвращении 1945] – Федоров Г. Возвращение // Известия. 1945. № 156. 5 июля. С. 2; Ленинградцы возвратились домой // Известия. 1945. № 163. 13 июля. С. 3; Внук Н. Солдат вернулся домой // Известия. 1945. № 165. 15 июля. С. 3.

[Статьи о демобилизованных 1945] – Капырин П. Первые демобилизованные в Москве // Правда. 1945. 12 июля. № 165. С. 3; Закон о демобилизации старших возрастов в действии // Правда. 1945. 14 июля. № 166. С. 1; Пишенина Л. Ожидание // Правда. 1945. № 169. 16 июля. С. 2; Капырин П. Встреча москвичей-победителей // Правда. 1945. № 170. 18 июля. С. 2; Новиков И. Народная забота о демобилизованных // Правда. 1945. № 171. 19 июля. С. 2.

[Субоцкий 1947] – Субоцкий Л. Заметки о прозе 1946 года // Новый мир. 1947. № 3.

[Фадеев 1947] – Фадеев А. О литературно-художественных журналах // Правда. 1947. № 29. 2 февраля. С. 3.

[Чудакова 2002] – Чудакова М.О. «Военное» стихотворение Симонова «Жди меня...» (июль 1941 г.) в литературном процессе советского времени // Новое литературное обозрение. 2002. № 58. http://magazines.russ.ru/nlo/2002/58/chuda.html (доступ от 9.06.2016)

[Чуковская 2014] – Чуковская Л.К. Полгода в «Новом мире» // Чуковская Л.К. Собр. соч. Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2014.

[Шейнин 1946] – Шейнин Александр. Их утро // Комсомольская правда. 1946. № 141. 16 июня.

[Яблоков 2003] – Яблоков E. Три семьи Иванова (О возможной подоплеке анти-платоновской кампании 1947 г.) // «Страна философов» А. Платонова. Проблемы творчества. Вып. 5, юбилейный. М.: ИМЛИРАН, 2003. C. 608–620.

[Krylova 2001] – Krylova A. “Healers of Wounded Souls”: The Crisis of Private Life in Soviet Literature, 1944–1946 // The Journal of Modern History. Vol. 73, No. 2 (June 2001), pp. 307–331.