Пример

Prev Next
.
.

Вл. НОВИКОВ

ПО ТУ СТОРОНУ УСПЕХА

Повесть о Михаиле Панове

(Фрагмент)

ЧЕТВЕРТАЯ «ЖЗЛ». Предисловие к публикации фрагмента повести

С чего началось новое столетие? Мы переселяем в него тех, кто нам дорог в веках предыдущих. Биографический бум. Антропологический поворот. Читаем не только тексты, но и личность автора.

В последние пятнадцать лет «Новый мир» публиковал главы из моих готовившихся к печати ЖЗЛовских книг: «Высоцкий», «Блок», «Пушкин». Три самых легендарных русских поэта. Казалось бы, цепь замкнулась.

Но все эти годы параллельно вызревал еще один нон-фикшн – повесть о Михаиле Викторовиче Панове (1920-2001), близком друге нашей литературной семьи. Языковед, литературовед, поэт, эстетик, педагог. А если одним словом – мыслитель. Заглянувший в будущее языка и культуры. Рассказываю о его драматичной судьбе, о разговорах с ним и одновременно вычерчиваю архитектуру его научно-художественного мира.

Повесть о Панове – по сути четвертая моя ЖЗЛ, хотя для этой книжной серии и не предназначенная. В журнале на этот раз публикуется целая книга.

35 лет печатаюсь в «Новом мире». А в преддверии выхода в 7-м номере повести «По ту сторону успеха» чувствую себя дебютантом. «О том, что знаю лучше всех на свете, сказать хочу. И так, как я хочу». Вот новомирская эстетика, которая стала и моей.

Вл. Новиков

 

ОТКРЫТОЕ ШОССЕ

Довольно скоро Михаил Викторович приглашает нас с Ольгой Новиковой к себе домой и после этого всегда зовет нас вдвоем. Живет он на Открытом шоссе, в районе, именуемом Метрогородок. «Человек, который всегда говорит только то, что думает. И не живет в соревновательном мире», - слова Ольги после первой встречи.

Свидания становятся регулярными. Поднимаемся лифтом на пятый ярус девятиэтажной башни (да, так называли одноподъездные блочные дома). Обыденное забыто, оставлено внизу. Отсюда мы вернемся немножко другими, озадаченными парой-тройкой пановских парадоксов. А сейчас продолжится восхождение – с того места, на котором беседа остановилась в прошлый раз.

На кнопку звонка нажимаем не сразу, а дождавшись, когда за дверью по радио начнет пикать точное время. Наш трюк – прийти аккурат в назначенный срок. С точностью до секунды.

- Англичане, англичане… - довольно комментирует Михаил Викторович.

Он в черном костюме и белой рубашке. Только что побритый: над верхней губой иной раз можно увидеть кровяную точку. Порой она заклеена крошечным кусочком газетной бумаги.

Помогает снять пальто. Проходим из малюсенькой прихожей в комнату, садимся за квадратный стол (он и обеденный, и гостевой, и письменный – всякий) и начинаем поиски истины. Типичный русский разговор. На столе только чай и сласти. Алкоголь исключен. Однажды в нашем присутствии нечастая гостья, почтенная лингвистка, принесет коробку с миниатюрными коньячными бутылочками – приключится конфуз. «Этого не надо», - строго скажет Панов, и бутылочки уедут восвояси.

Повестки дня нет, скачем с темы на тему. Но стержень, вертикаль, доминанта все-таки имеется. Это эстетическая рефлексия. Выстраиваем свой гамбургский счет русской словесности. Мы для Панова – окно в современную литературную жизнь. Ольга работает в «Худлите», где сдружается с Кавериным и с Катаевым, с Екатериной Васильевной и Никитой Николаевичем Заболоцкими, даже с непримиримой Марией Илларионовной Твардовской находит общий язык. Я, покинув НИИ нацшкол, служу в «Литературном обозрении» и держу свою нервную руку на пульсе литпроцесса. Оба начинаем писать критику. А Панов – литератор по крови, хоть и скрыто его писательское сердце под мундиром ученого-языковеда…

Пока мы живем неподалеку, на Большой Черкизовской, Панов тоже нередко бывает у нас. Пересекается с нашими родными и друзьями, иных из них мы приводим к нему – договорившись о том заранее. Панов всегда не прочь пообщаться с людьми из разных профессиональных сфер, с другими интересами. Вот у нас заходит речь об Олеге Басилашвили, блещущем на сцене БДТ и в кинофильмах. Панову же его имя известно пока лишь потому, что это сын его коллеги - лингвистки И. С. Ильинской. И он от души радуется, что у Ирины Сергеевны такой высокоталантливый сын.

В момент самых первых наших встреч Михаилу Викторовичу было 56 лет, нам же соответственно 28 и 25. Общение с Пановым имело огромное значение для становления самосознания, для литературной работы нас обоих. Были ли это отношения учителя и учеников? Пожалуй, нет, если следовать критерию самого Панова: для признания таких отношений реальными необходимо подтверждение с обеих сторон. То есть некто считает кого-то учителем, а тот его признает своим учеником. Панов не учил, а вел разговор на равных, испытывая органичную потребность в точках зрения, не тождественных его собственной.

Это очень дисциплинировало, не позволяло расслабиться, ляпнуть что-нибудь безответственное, «под настроение» или пуститься в долгий рассказ о ерунде. На благоглупости, изрекаемые кем бы то ни было, Панов реагировал отнюдь не «педагогично», мгновенным выпадом, корректным по форме, но суровым по содержанию. Он бывал и жёсток, и жесток. Полагаю, что эта бескомпромиссность во многом обусловила драматизм, даже трагизм профессиональной судьбы Панова как научного лидера: не прощает человек сказанной о нем беспощадной правды и мстит за нее всю жизнь. А вот для равноправной дружбы между старшим и младшими такая «коррекция» со стороны старшего на первых порах очень даже полезна: он, как скульптор, как Пигмалион, отсекает резцом лишнее и случайное от статуи избранного им, симпатичного ему собеседника, и с такой Галатеей ему же самому потом приятнее общаться.

В наших отношениях с Пановым всегда сохранялась какая-то дистанция, эстетически важная и необходимая для обеих сторон. С самого начала он обращался к нам по именам-отчествам, и такая форма сохранялась до конца. На «вы» обращался Михаил Викторович к нашей дочери Лизе, которая, начиная с четырехлетнего возраста, была участницей множества встреч с Пановым. Доброжелательно отзываясь на наши первые научные и литературные опыты, Панов всегда выделял в них индивидуальное начало и одобрением своим не утешал, не успокаивал, а нащупывал вектор дальнейшего развития. Потому мы и теперь четко понимаем, что значит жить и писать «по-пановски». Это значит - совершенно по-своему, рискуя вступить в противоречие с литературным и научным «бонтоном».

 

ПОИСКИ МЕТАФОРЫ: СТВОЛ ИЛИ БАШНЯ?

С кем, с чем сравнить Панова? Его душевный строй, склад мышления, основной принцип жизненного поведения... Прямоту его речей, осанки и походки…

Сам он любит метафорику растительно-древесную. Вступает в поэтическую полемику с Иоганом Вольфгангом Гете. Запальчиво, не считаясь с авторитетом мирового классика1:

…Сера наука?
Гётева, может быть, сера.
А наука, которая впрямь наука, -
зеленое,
ласковое,
зовущее дерево.
Веет прохладой и счастьем.
А если вокруг него солнце и дождь…
Ну!
Потому что: де-ре-во.
То есть – наука.

Обратите внимание на саму мотивировку лирического высказывания. Настоящая наука для Панова-поэта не «похожа на дерево», не «подобна дереву», она дерево и есть. «Де-ре-во. // То есть – наука».

И для Панова это явление природы – не столько «познание», «постижение», «служение», сколько – наслаждение. Наука сама по себе счастье, а не путь к счастью, не средство его достижения.

Древесные сравнения применял Панов и для характеристики ученых, их типологии:

- Бывают ученые, которые растут как ствол. Всё, что они делают, решает одну большую задачу. А бывают – как куча хвороста. Могут заниматься тем, а могут этим. И притом талантливо.

В качестве примера «кучи хвороста» он приводил одного блестящего и авторитетного филолога. Не видел Панов в его разнообразных свершениях единой идеи. Может быть, был к нему несправедлив, поэтому громкое имя оглашать не стану. Nomina, как говорится, sunt odiosa. Тут сама типология важнее любых конкретных примеров. Кто из нас ствол, а кто хворост?

Панов не без основания ощущал себя «стволом». Такая самоидентификация читается в его высказывании. Но ствол растет стихийно, а Панов свой мир выстраивал осознанно. И я вижу его научно-художественную систему как большое вертикальное здание.

Хотелось мне даже назвать эту повесть «Башня Панова» - по аналогии с башней Татлина, иначе именуемой Памятником III Интернационалу. Этот головокружительный проект, как известно, не был осуществлен, но его идея живет в мировой культуре. Мы всматриваемся в макеты Татлинской башни в Третьяковской галерее, в музеях Парижа, Стокгольма, Оксфорда. Читаем ее смысл.

Панов любил авангардное зодчество и часто оперировал архитектурными категориями. Язык он уподоблял многоэтажному зданию, в поэзии видел расположенные вертикально звуковой, словесный и образный ярусы. По сути он выстроил собственную модель мироздания, в которой отпечаталась его человеческая индивидуальность. Но слово «башня», что называется, не срослось с именем Панова: оно холодновато. Будем его иметь в виду как пароль для вхождения в мир Панова, для подъема с этажа на этаж, а его самого оставим в именительном падеже.

 

1 «Grau, teurer Freund, ist alle Theorie und grün des Lebens goldner Baum», - говорит в «Фаусте» Мефистофель. В переводах Н. Холодковского и Б. Пастернака «grau» передается словом «суха», в переводах А. Фета и В. Брюсова - словом «сера»: «Теория, мой друг, сера везде, а древо жизни ярко зеленеет» (А. Фет).

 
Иридина капли купить спб;смеситель для кухни видима;Профилактика и лечение вагиноза. Лечение бактериального вагиноза при беременности.