Пример

Prev Next
.
.

Сегодня, в эпоху поляризованных политических позиций, кажется само собой разумеющимся, что приступая к разбору любого текста, пусть даже косвенно обсуждающего взаимоотношения России и Украины последних лет, рецензенту не избежать вопроса о том, с каких позиций он проводит свою работу, под чьим флагом стоит, и какую сторону поддерживает.

В случае же, если речь идет о таком тексте как «Девять дней в мае» Всеволода Непогодина – провокационном, категоричном и показательно отвергающим возможность рассматривать конфликтную политическую ситуацию не в черно-белых тонах, а во множественности оттенков – кажется, что попытка говорить о литературе за пределами политических высказываний непременно должна увенчаться провалом, ведь у критика не будет ключа и исходной точки, за которую можно ухватиться, чтобы развязать и вынести, исходя из своей политической платформы, приговор и оценку тексту.

Эта принятая за аксиому ошибочная позиция не вызывает у нас сомнений или подозрений потому, что принцип взаимосвязи национальной литературы и формирования национальной идентичности привиты нам русской и постсоветской культурной практикой и гуманитарным образованием настолько, что кажутся абсолютно естественными и неоспоримыми.

Сегодняшняя литература, впрочем, начинает понемногу расшатывать укоренившиеся в постсоветском культурном сознании представления и разводить в стороны понятия национальности, национализма, идеологии, идентичности, и т.д. Это поиск – иногда продуктивный, иногда деструктивный – получил сильный толчок в шестидесятые, во времена деколонизации – процесса освобождения бывших колоний Франции, Великобритании и т.д. Именно Франц Фанон, которого считают одним из «отцов» постколониализма, прямо указал на ключевую роль национальной литературы и ее ответственность как нациеобразующего элемента. В процессе одна нация, этнос, или раса становятся гегемоном другого, литература, на начальном этапе, работает на то, чтобы укреплять влияние или, наоборот, подрывать авторитет империи и формировать чувство сопротивления у колонизированных. По мере развития, а зачастую и одновременно с цементированием, фиксацией ситуации национального противостояния, понимание взаимоотношений метрополии и колонии становится более гибким и многомерным, и возникает феномен писателей-посредников, медиаторов, «гибридов» - родом из колоний как, например, Салман Рушди или даже из семей-мигрантов из метрополий, вроде Ханифа Курейши или Зэди Смит.

По формальным признакам последние витки развития отношений между Украиной и Россией, казалось бы, почти идеально укладываются в постколониальную схему. Соответствующие аргументы во многом мотивировали развитие политической ситуации в последнее время: постколониальная риторика, в частности, отчетливо угадывалась как в выступлениях на майдане, так и в положениях движения «Антимайдан». Конечно же, отсутствие у России колониального опыта, подобного Франции или Великобритании, накладывает свою специфику на систему взаимоотношений постсоветских государств. Ни Российская Империя, ни Советский Союз не были колониальными державами в классическом смысле этого слово – но, безусловно, представляли собой модель государственности, где деление на центр и периферию и дисбаланс власти между ними, были существенными и намеренными, и зачастую совпадали с этническим границами. В этом смысле Россия сегодня выступает как прямая наследница СССР, открыто подчеркивая свою преемственность и давая поводы размышлять о «реваншизме» новой политики.

Одновременно с тем, в культурной памяти присутствует и сознание того, что во многих аспектах, особенно на начальных этапах истории СССР, Россия также подвергалась репрессиям еще не существующего, но уже мифологизированного идеального интернационального коммунистического государства. Таким образом, СССР на разных этапах выступал в роли колонизатора, диктовавшего правила как для России, так и для других постсоветских государств. Поэтому агрессивное отстаивание идентичности и независимости на постсоветском пространстве сегодня происходит через размежевание «всех со всеми» и противостояние как бывшим союзным государствам, так и уже несуществующему, но все еще травмоопасному образу СССР. Если к этой головоломке социополитических отношений добавить финальный элемент - вездесущее присутствие со времен Холодной войны образа «другого», «врага», то мы получим классическую постколониальную схему: оппозицию Запада и Востока. Роль «Запада» в ней играют Европа и США, а абстрактного «Востока» - Россия и, очень условно, «русский мир» - формация, внутри которой царит свой постсоветский хаос.

Следы всех нюансов этих отношений, столкновений и противостояния, конечно, можно ретроспективно разглядеть и в литературе советского периода, не говоря уже о современных авторах. Но в целом, до недавних времен «постколониальное» мышление как таковое было мало представлено в русской литературе. Лишь в последние годы стали появляться тексты, все более и более открыто использующие постколониальную оптику – такие как, например, тексты о войнах в Чечне. Однако не припомню, чтобы эта работа проделывалась писателями столь осознанно и намеренно до момента неожиданной перемены политического климата между Россией и Украиной. Именно в этой обстановке весь ранее латентно развивающийся постколониальный дискурс, наконец, заявил о себе в полный голос – и не только напрямую, через события на Майдане, но и в культурной сфере, порождая такие тексты, как «Девять дней в мае» Всеволода Непогодина.

Сам пространственно-временной формат романа (хотя жанровая принадлежность этого текста справедливо служит предметом дискуссий) идеально иллюстрирует изложенные выше теоретические позиции. Разворачивающиеся в тексте события помещены и осмысливаются автором именно в рамках бывшего Советского Союза – то есть не как некий этап во взаимоотношениях двух национальных государств, пусть и этнически связанных, а как перипетии двух государств, еще недавно входивших в одну политическую формацию. Украина и Россия в романе “Девять дней в мае” - именно две враждующие части некогда одного целого.

Очень четко в романе прослеживается феномен того, что можно назвать “воображаемой ностальгией” по СССР – удивительного на первый взгляд явления, которое в последнее время получает все более и более широкое распространение на постсоветском пространстве. Этой ностальгии подвержено поколение молодых людей, знающих о жизни в СССР, по сути, лишь понаслышке, и акцентирующих положительные стороны советского режима, игнорируя или даже полностью отрицая объективно менее позитивные аспекты. Вот и в романе “Девять дней в мае” главному герою Небеседину Советский Союз представляется в идеализированном виде: он считает, что именно витающий над Украиной искаженный, ложный образ страны Советов – это то, что подпитывает нежелание Украины выстраивать более тесные отношения с Россией, а не с Евросоюзом.

Он закрыл ноутбук и долго не мог заснуть. Думал о том, что ему суждено было появиться на свет в великой и могучей державе под названием Советский Союз. При рождении ему вручили памятную медаль «Строить коммунизм тебе!». А 2 мая он мог получить шальную пулю на Греческой или, чего хуже, задохнуться в Доме профсоюзов. В советском детстве все было спокойно, и в центре города не было никаких вооруженных разборок с десятками погибших. Но бандеровцы обожают кричать «Коммуняку — на гиляку!» и больше всего боятся социалистического строя.

Соответственно, герой приветствует геополитические перемены, которые выглядят как попытка воссоздать СССР. В русле ура-патриотической риторики лежит восторженное отношение Небеседина к территориальным изменениям и переделу границ Российской Федерации и Украины. Присоединение Крыма представляется в романе как позитивный или, как минимум, обоснованный акт, нежели как проявление реваншистских советских амбиций. Кстати сказать, именно в таких деталях особенно заметна уязвимость грубо-ангажированной литературы, жестко привязанной к повестке дня. Сегодня, спустя всего лишь год после описываемых Непогодиным событий, заметны колебание и определенная непоследовательность публичных высказываний автора по этому спорному вопросу. А поскольку Всеволод Непогодин - именно такой писатель, чья политическая позиция намертво встроена в его литературную деятельность, каждый его текст рассматривается читателем не сам по себе, а в контексте всего корпуса высказываний писателя-публициста. Если «Девять дней в мае», в целом, нес заряд нетерпеливого ожидания и чаяний, связанных с переходом Крыма в состав России, то в актуальных публицистических текстах Непогодина звучит иная нота.

Продолжая далее по описанной постколониальной схеме, не сворачивая с этой четко очерченной дорожки ни на шаг: ситуация присутствия и незримого перманентного противостояния образу «другого» практически хрестоматийно, очень линейно прописана у Непогодина. США (опять же, идеально в рамках выстроенной схемы) – постоянно присутствует в тексте как агрессивно-империалистический образ, вызывающего полярные мнения от полного отторжения до безграничного восхищения.

— Свободная Украина?! О чем вы говорите?! Да киевская хунта шагу ступить не может без согласования с американским госдепом! Янки командуют нынче Украиной!
— Америка помогает нам бороться с тоталитарным режимом Москвы! Устали мы от диктатуры Кремля!
— Простите, пожалуйста, а в чем, собственно, проявляется диктатура Кремля? В заниженных ценах на газ для Украины? В том, что в России пашет шесть миллионов украинцев, присылающих ежегодно в страну миллиарды долларов?

Такова, в общим чертах, заданная романом расстановка сил, идеологическая рамка. Внутри нее, говоря теперь исключительно с литературных позиций, мы найдем довольно-таки пресно написанную бытописательская хронику. Интересна она, в первую очередь, тем, что представляет ценнейший источник наблюдений и мелких деталей, которые говорят о нынешней ситуации больше любых политических высказываний и выступлений в прессе. Из того, что кажется особенно важным, отмечу два таких момента.

Во-первых, это трансформация понимания Советского Союза и принадлежности, идеологической к нему приверженности сегодня. В романе «Девять дней в мае» предстает как свершившийся факт переход от jus soli к jus sanguinis. В то время как Украина начинает формироваться как государство с ярко выраженной националистической (этнической) риторикой, Россия как преемница СССР в тексте Непогодина выглядит именно как государство, основанное на мультиэтническом, мультикультурном принципе. При реалиях национальной политики России - это несколько карикатурно-идеализированная картина, но на то “Девять дней в мае” и роман без компромиссов, чтобы сглаживать все неровности, выбивающиеся из заданного ландшафта.

Второй крайне важный момент, зафиксированный романом “Девять дней в мае” – это вопрос центральности событий Великой Отечественной войны для процесса нациестроительства на постсоветском пространстве, их новой роли “идеологического маркера.”

В этот момент каждый гастарбайтер был Небеседину роднее и ближе, чем любой украинский патриот в вышиванке. Рухнул миф о братстве славянских народов. Теперь братство определялось отношением к России и Великой Отечественной войне. Ходишь с георгиевской ленточкой — свой человек. Поносишь русских и веришь в то, что США выиграли Вторую мировую, — чужак.

Миф о Великой Отечественной войне является на данный момент осевым аспектом формирования имиджа России среди других национальных государств. Во-первых, он служит основным аргументом уже упоминавшейся идеологии преемственности России и СССР. Во-вторых, справедливая героизация (как общей победы) и создание вокруг Великой Отечественной войны культовых практик (масштабных празднований и т.д.) выступают как символ общности бывших союзных республик, акцентируя именно интернациональный принцип, лежащий в основе государственности. Появление в последнее время в мировой массовой культуре апокрифических версий событий Второй Мировой войны как раз и являются своего рода инстинктивным сопротивлением усиления имиджа России как наследницы СССР и ее претензий на возвращение статуса супергосударства. Эта полемика прослеживается и в романе Непогодина, который без чрезмерной щепетильности поднимает эти темы.

Прямолинейность, в целом, – одна из основных характеристик романа «Девять дней в мае». Правда, необходимо сказать, что как целое, текст романа в буквальном смысле распадается на две части, каждая из которых живет в своей стилистике и по своим жанровым правилам. С одной стороны, вполне можно утверждать, что роман «Девять дней в мае» сводится к изображению эпизода из жизни частного человека, который подробнейшим образом описывает девять дней его наблюдений, переживаний и планов.

С другой стороны, центральным организующим элементом романа является именно прямой пересказ событий, произошедших в Одессе в начале мая 2014 года. Эта часть романа как будто приглашает отнести его к документалистике – и, осмелюсь предположить, то признание, которое получил роман, строится именно на эффекте жанрового замещения: в качестве его основной ценности представляется именно возможности опосредованного участия в трагических событиях. Приходится напомнить себе, что в данном случае речь все же идет о мнимой документалистике. Проза Непогодина – это полудневник – полудокументалистика; не совсем художественная проза, но и не уход в другой жанр. Соответственно, роман априори не может претендовать на истину, а лишь является одной из многочисленных версий случившегося. Александр Чаленко в своей рецензии на роман сравнил его с «новой журналистикой» - что уместно, а вот документалистика пишется иначе и работает по другим и жанровым законам.

Другим аспектом прямолинейности эстетики Непогодина в этом тексте является прямолинейность высказывания, ставящая его роман практически в ряд плакатной публицистики. Плакатность эта, вкупе с пронизывающей советской ностальгией у главного персонажа романа, вызывает неизбежные ассоциации с близкими явлениями советской литературы – например, с эстетикой производственного романа.

Оснований для такого сравнения, действительно, много. Эстетика производственного романа во многом была основана на использовании приемов, заимствованных у журналистики; их пропагандистская и публицистическая роль образовывала своего рода метасюжет, объединявший весь корпус многочисленных похожих между собой текстов и, таким образом, каждый текст начинал представлять собой не целостную эстетическую единицу, а часть более общего идеологического высказывания. Производственные романы как раз и критиковались традиционно за общую риторичность, “плакатность” стиля. Однако “плакатность” (в плохом смысле) романа Непогодина несоизмеримо выше, чем, скажем, у текста наиболее яркого образчика «производственного» жанра, «Цемента» Федора Гладкова. Достаточно нескольких примеров, чтобы продемонстрировать это.

Один из главных художественных недостатков у Непогодина – это, конечно, прямая речь. Его герои говорят сериями лозунгов или стертыми, невыразительными фразами. И то, и другое – по сути, мертворожденная речь, которую мы в своей повседневной жизни не услышим. Вот, например, вроде бы бытовая реплика, которую походя бросает в разговоре Влад.

— Мы заняты любимым делом: прививаем детям правильные ценности и стараемся оградить от евросодома, — произнес Влад.

Или:

— Всю жизнь кичились, что они евреи, и вдруг резко стали украинцами! — сказал Небеседин, указывая на Шницельсона.

Для сравнения возьмем пример из Гладкова. Прямая речь здесь проникнута не меньшим пафосом:

— Я пришел сюда не для того, чтобы спорить и препираться с вами, товарищи. Все требования ваши, которые будут предъявлены через ваших представителей, через ваши органы будут удовлетворены. Организованно отправляйтесь по своим местам. Знайте, что каждый прогульный час в эти тяжелые дни для республики наносит непоправимый ущерб на хозяйственном фронте. И вина будет падать только на вас. Вы не смоете позорного пятна, которое вы накладываете на наш пролетариат. У него слишком много боевых подвигов, чтобы он мог снести этот позор. Не сами вы пошли на это унизительное выступление. Это — дело отдельных склочников. Я знаю этих смутьянов. Вот он — только что выступал передо мною — Жук. Я отдам приказ об его аресте.

Периодически отдельные, более бытовые части текста у Непогодина вдруг начинают оживать и приобретать качество литературности, выпуклости обрисовки. Но как только в тексте появляются вкрапления идеологического нравоучения, живость фразы моментально сходит на нет. Бытописательский и откровенно плакатный стиль сталкиваются все время, иногда даже в пределах одного абзаца. Например, в этом диалоге отчетливо видна граница живой речи и плакатных выступлений.

— Давай дерни пару хапок, — Влад протянул Небеседину папиросу с марихуаной.
— Не хочу.
— А что ты хочешь? — спросил Бондарь.
— Я хочу жить в мирной стране! Хочу, чтобы все устаканилось в Одессе. Хочу, чтобы люди могли спокойно гулять по улицам. Хочу, чтобы на Украине не было войны. Хочу, чтобы граждане жили в согласии. Хочу, в конце концов, чтобы она была со мной и мы счастливо жили вместе. А курить траву я категорически не хочу! — импульсивно выкрикнул Небеседин.

Один из наиболее заметных недостатков произведения – отсутствие в нем выписанных характеров, личностей. Вместо этого – клишированные, типические описания – и здесь особенно любопытно то, что переходя определенный рубеж, эта типичность приобретает качество политизированности:

Национальная самоидентификация одесских евреев весной 2014 года была главной темой шуток у русских патриотов. Жидобандеровцы (так они сами себя называли) громче всех кричали о своей любви к Украине. Рабиновичи в коллективном экстазе украинства отрезали себе пейсы и выбрили оселедцы. Горбоносых мужчин в вышиванках часто стали замечать выходящими из синагоги. Кошерное сало было хитом номер один гастрономического сезона, а в некоторых ресторанах предлагали закусывать перцовку мацой. Никто из жидобандеровцев и слышать не хотел о том, что галичане устраивали еврейские погромы во Львове в 1941 году.

Думаю, по этим нескольким примерам можно понять, насколько качество текста «Девять дней в мае» отличается от стандартного производственного романа – и, по большей части, не в лучшую сторону. Поэтому в данном случае ассоциация с «производственным романом» даже комплиментарна – и, парадоксальным образом, чрезвычайно удачна, ведь именно эта грубая плакатная риторика заслоняет и в целом неровное качество текста, и его сырость. «Девять дней в мае» любопытны тем, что в этом тексте эстетика произведения, а особенно ее неровности и промахи наглядно демонстрируют ангажированность текста; идеологические задачи рождают примитивность стиля.

Текст настолько груб, что кажется, что он построен совершенно «в лоб», если мы говорим о сторонниках промайдановского движения – то это непременно «фашистское отребье»; если встречаем персонажа-еврея – то обладателя “типичной еврейской внешности”. Плоская риторика романа задает и определенную оптику видения и оценки описанных в нем событий: оптика бескомпромиссности, поляризации и видения событий в сиюминутном черно-белом режиме.

На Красную площадь было невозможно попасть. Повсюду милицейские кордоны. Он не привык к специфике ментовского государства с постоянными проверками документов и досмотром личных вещей. В Украине милиция более халатно выполняла свои обязанности. Но он понимал, что лучше ментовское государство, чем бесполезная милиция, неспособная защитить своих граждан. После трагедии в Доме профсоюзов он был согласен хоть каждый день подвергаться допросам в милиции, лишь бы это помогло в борьбе с неонацизмом. Украине не хватало жесткого контроля. Украинцы перестали уважать и бояться милицию.

Такая высокая концентрация идеологческого вещества в тексте не может не привести к вытягиванию воздуха из более нейтральных по риторическому насыщению фраз - в результате чего оставшиеся части текста выглядят или каким-то неживыми безжизненно-стертыми, или неумерно патетическими, как, например: “конечно, он был бы рад ее приезду, но не мог допустить, чтобы любимая оказалась там, где со дня на день могло начаться кровопролитие” или “Украина умерла 20 февраля 2014 года, но сторонники евромайдана отказывались в это верить”. И те, и те, впрочем, написаны крайне неровно, по ходу чтения то и дело встречаются целые фрагменты плохо написанного текста.

Менты старались повалить антимайдановцев на асфальт, как в американском футболе, но их попытки редко оканчивались успехом. Возможно, это была спланированная провокация, но вышло так, что толпа разъяренных дружинников со щитами и битами прибежала к месту расположения футбольных болельщиков и напала них...

Художественный образ, к превеликому сожалению, стал реальностью тем жарким пятничным днем. Будь тогда пасмурно и дождь, то ничего бы серьезного не случилось, но солнышко сильно напекло голову бойцам, быстро потерявшим рассудок.

А ведь есть еше и “белый «форд», припаркованный в самой гуще событий” или такие описания как: “утро было солнечным и неимоверно позитивным”, “Недотыкомка, несмотря на полный провал фильма, все равно осталась довольна своим режиссерским дебютом и напилась прямо в зале вместе”, или «он долго не решался признаться в любви, но, узнав об отъезде, таки открылся”.

Маскировка под документалистику, нон-фикшн в итоге служит писателю Непогодину плохую службу. Описывая репортажи, которые Небеседин шлет в Москву, автор характеризует их следующим образом: “Правда жизни побеждала художественность”. Это, похоже, в некотором смысле и девиз самого писателя. Вот только в отличие от своего героя, он претендует на то, что пишет роман – поэтому что простительно репортажам Небеседина, недопустимо в художественной прозе. Литература, в отличие от реальности, подчиняется принципу “чеховского ружья”, где каждая брошенная фраза обязана выстрелить, сплетая таким образом конструкцию романа в единое целое. Строго следуя же букве бытописательства, псевдо-документалист Непогодин бросает на полуслове случайные фразы, обещаний читателю, заполняя повествовательные лакуны монотонным пустословием и банальным бытописанием. Отсюда – отсутствие в романе и структуры, и признаков целостного осмысления автором своей работы и задач, и телеологии как таковой.

И здесь нужно сказать, что при работе с таким материалом, как те события, о которых пишет Непогодин, отсутствие целеполагания само по себе если и не страшно, то сразу вызывает ряд этических вопросов.

В одном из эпизодов герой в бытовом разговоре цитирует название фильма Ромма, утверждая, что происходящее вокруг – «обыкновенный фашизм». Фильм Ромма (также документальный!) посвящен, по мнению Вадима Абдрашитова, принципам работы механизма тоталитарной пропаганды и раскрытию сущности тоталитарных режимов вообще - а это уже отсылка к Ханне Арендт с ее “банальностью зла”. Возможно, этот ассоциативный ряд Непогодиным и не планировался, но есть некая зловещая параллель между описываемыми им событиями и тем, что Арендт описывала как неосмысленное, бездумное подчинение. Документальные свидетельства и съемка с места событий в одесском Доме Профсоюзов поражают невозмутимой жестокостью и совершенной эмоциональной отрешенностью участников, их отчужденностью от собственных действий. Подобно Эйхману, они, по сути, также “делают свою работу”, не задумываясь о каких бы то ни было нюансах моральной философии. Но это же отчасти относится и к рассказчику “Девяти дней в мае”, и к его деятельности, столь детально описываемой и автором, и самим героем в социальных сетях.

Небеседин сделал множество фотографий Дома профсоюзов и пошел выкладывать снимки в инстаграм на Привокзальную площадь, к «Макдональдсу». Он зашел внутрь, словил wi-fi и поразился настроению окружающих.

В некотором смысле и поведение героя потрясает не меньше, чем фактический фон его повествования; его отрешенность сопоставима с той, которую он осуждает в непосредственных участниках событий на Куликовом поле. Александр Кузьменков в свое статье "Мгновения" русской весны. О книге В. Непогодина "Девять дней в мае" предполагает, что причина такой позиции в том, что Небеседину никто, кроме себя, по-настоящему, не интересен, и он зациклен лишь на описании собственной жизни, в то время как все остальное попадает в его хронику лишь как фон его личных переживаний и размышлений.

Пожалуй, не соглашусь с этим. Да, за рамками политических высказываний, «Девять дней в мае», действительно, сводится к изображению жизни серии эпизодов из жизни частного человека, которые автор описывает подробнейшим образом. И пусть герой непрестанно рассуждает об отношениях России и Украины, наполняя этим пространство текста – это, по сути, лишь, каркас для любовной линии, рассказа об отношениях Астафьевой и Небеседина. В то же время, даже и эта история, доминирующая в романе, написана довольно схематично и условно: неаккуратными мазками, без психологически достоверных деталей и искренности. Однако внешняя рамка политических событий добавляет частной истории значительности, оттеняет ее и придает полноты и осмысленности. Рассматривая роман именно как любовную историю, развивающуюся на фоне трагических событий, моментально входящих в историю отношений России и Украины, видишь, что, по сути, та комбинация типичности, смешения частного и личного, которую предлагает нам Непогодин, и не претендует на бытовую или историческую хронику; не стремится быть просто любовной историей; и не была задумана просто как дневник или журналистский репортаж. «Девять дней в мае» – это текст, который в первую очередь рассказывает о роли и позиция частного человека, затянутого в водоворот бурных исторических перемен и перекраивания пространства.

У такого человека, показывает Непогодин, нет права на личное пространство – и потому исчезает само деление на частное и общее. Отсюда - постоянная включенность и соединенность с жизнью других людей в сетях, колонки–описания событий в разных изданиях, переезд в Москву одновременно по рабочим и личным вопросам. Непогодин видит своего героя именно как носителя общих особенностей и черт конкретного исторического периода – времени конфликта между Россией и Украиной. И в этом смысле у его героя действительно нет личного пространства – но нет и приписываемого ему Кузьменковым «эгоизма» как такового; есть лишь абсолютная уверенность в том, что он причастен к большому целому и каждым своим действием воссоздает его для зрителей.

И это, как ни удивительно, снова приводит нас к размышлениям о судьбе бывших советских республик, о постколониальном мышлении, и о том, какие вопросы сегодня старается разрешить литература. Всеволод Непогодин – вне всяких сомнений, писатель, которого можно отнести к русскому постколониализму. Он – не писатель-гибрид, вроде Каминер, Макина или Шишкина; он не старается нащупать путь продуктивного синтеза между различными политическими режимами и идеологиями. Наоборот, «Девять дней в мае» это – пример текста, построенного на «классической» бинарной оппозиции, задающего резкие вопросы без еще существующих ответов, и стремящегося обозначить и очертить определенные проблемы для того, чтобы привлечь к ним внимание. У такого текста есть свое назначение и свои цели, которые представляются автору более важными, нежели соображения литературности и эстетики – и это придает тексту определенную энергичность и харизму. Вероятнее всего, эти качества не будут долговечными, и по прошествии какого-то времени потеряют свою притягательность для читателя. Впрочем, это же время может дать писателю на ранней стадии своей карьеры возможность вырасти профессионально и научиться совмещать пассионарность и литературность. Постколониальные отношения и литература имеют свойство переходит от грубого напора к тонкости и сложности – а это процесс, который сам по себе отсеивает временное от долговечного, а частную историю – от «большого нарратива».