Пример

Prev Next
.
.

 

В «Новом мире» 2017, № 1 выходит повесть Игоря Малышева «Номах» (о Несторе Махно). На сайте мы размещаем фрагмент журнальной публикации.

Об авторе. Малышев Игорь Александрович родился в 1972 году в Приморском крае. Получил высшее техническое образование. Работает инженером на атомном предприятии. Прозаик, автор книг «Лис» (М., 2003), «Дом» (М., 2007, 2008, 2014), «Космический сад» (М., 2010), «Суворов – непобедимый полководец» (М., 2010), «Там, откуда облака» (М., 2011), «Корнюшон и Рылейка» (М., 2016). Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» (2007) и фестиваля «Золотой Витязь» (2011), премии журнала «Москва» (2001) и «Роман-газеты» (2006). Живет в городе Ногинск Московской области.

На фотографии: Нестор Иванович Махно. 1919 год.

 

Игорь Малышев.

Номах

Искры большого пожара

Шкура

Перед штабом толпились солдаты роты Остапчука, которых согнал сюда Аршинов.

- Ждите Нестора Ивановича. Пусть он решает, что с вами делать. Был приказ, Тарасовку удержать во что бы то ни стало. Вы это знали, - сказал Аршинов, глядя в лицо ротному.

Тот выдохнул густой, словно бы грязный дым, бросил самокрутку под ноги, раздавил ее медленно и с неприязнью.

- Командиров много, - процедил. – Шкура одна.

- Одна, говоришь? – Аршинов покачал головой, сверкнул колючими глазами. – Вот пусть теперь батька решает, что с твоей шкурой делать.

- Я своей шкуре сам хозяин, - заявил рябой, словно расстрелянный дробью в лицо ротный. – Сам. Понял?

- Дохлое твое дело, Остапчук, веришь мне? – приблизился к нему. – Как у борова на бойне дела твои. Вот так.

- С чего вдруг «дохлое», а? – Оспины у Остапчука налились сизым. – Ты был там? Под Тарасихой? Был? Как по нам из гаубиц садить начали, видел? Как у нас с первого залпа половина роты клочьями к архангелам отправилась, видел? С первого залпа! Белые удачно прицел выставили. Думаешь, ежели б я людей не увел, тут хоть один стоял бы? Но один! Ни единый не стоял бы! Ты понимаешь это? Ты, мурло штабное!..

Аршинов стукнул кулаком по открытой ладони.

- Заткнись, а то прям тут порешу!

- Порешалка не выросла.

- Жди батьку, - выдавил из себя штабной. – Он тебе все пропишет.

Остапчук похлопал себя по карманам, словно бы враз забыв об исходящем ненавистью Аршинове.

- Братцы, есть у кого табак? – обратился к своим бойцам. – Кажись, кисет посеял. Штабной отвернулся, провел языком по шершавым губам, пытаясь успокоиться.

- Жди батьку, - прошептал как о решенном.

Аршинов свернул нервными пальцами цигарку. Руки дергались, не слушались, цигарка вышла кривая, неровная, похожая на дубовый сучок. Хотел было бросить себе под ноги, но подумал, что увидят бойцы, смял и сунул в карман.

- Будешь, сука, землю грызть, - хрустнул он кулаками. – Не отгрызешь.

Аршинов своей гражданской одеждой резко выделялся из батькиного войска, но менять ее упорно не желал, поскольку видел свою роль не в военной, а в идеологической работе.

Рота Остапчука стояла, нешумно переговариваясь, дымила, как подожженное поле, позвякивала оружием, тревожно и виновато поглядывала по сторонам. Чего ждать, было неясно. Характер батьки знали, все могло вывернуться и к полному прощению, и к расстрелам. Но солдат, как правило, не расстреливали, и бойцы чувствовали себя, в целом, спокойно. А вот Остапчук… С ним могло произойти все, что угодно. И не сказать, чтобы рота была настроена против своего командира, скорее он был ей безразличен. И Остапчук это чувствовал. Он внутренне собрался, улыбался бойцам, пытался шутить с ними, несмотря на ощутимый ледок отстраненности, сквозь который они смотрели на него. Ротный кхыкал, излишне громко и развязно смеялся, пытаясь доказать людям, с которыми не раз ходил в атаку и выживал под пулями, что он свой, что он за них и поэтому они тоже должны быть за него. Но рота смотрела спокойно и отчужденно, и в их молчании отчетливо сквозили и стыд от того, что они под Тарасовкой ушли с позиций, где им было приказано стоять насмерть, и желание найти виновного в собственной трусости, и жажда жизни – «сдохни ты сегодня, а я завтра», и много еще чего виделось в их взглядах и опущенных глазах.

«Была б моя воля, - подумал о них Остапчук, - каждого второго бы зубами к стенке поставил».

Во двор медленно въехал Номах. Остановился, оскалившись и глядя сверху вниз на Остапчука. Верхняя губа у него подрагивала.

- Почему побежали? – крикнул он, и глаза его сверкнули бешенством, как бывало перед припадком.

Остапчук молчал.

- Ну? – натянув до дрожи голосовые связки повторил Нестор.

- Жить захотели, - нехотя отозвался ротный и поднял на батьку тяжелый насмешливый взгляд. – Жить-то, поди, все хотят.

- Жить? – наклонился к нему с коня Номах. – Жить?

- Да! Жить. Я из-под тех гаубиц отступил, сорок человек спас. Вот так!

- Ты отступил, а Гороховцу в тыл казаки зашли и две сотни его ребят положили. Что?!

- А то… - Остапчук отвернулся и нехотя выдавил из себя. – Что мне своя шкура ближе.

Никто не успел опомниться, как батька рванул из-за пояса револьвер и выпустил в закрывшегося рукой командира пять пуль.

Остапчук снопом обвалился в пыль.

- Своя шкура ближе? – заорал потерявший над собой контроль Номах и метнулся с коня вниз. – Вот тебе твоя шкура! Вот чего она стоит!..

Опустился возле хрипящего, перемазанного землей ротного, выхватил шашку и принялся полосовать еще живого человека вдоль и поперек. Кровь, клочья мяса и одежды летели в стороны, батька лупил, будто кнутом, забыв обо всем и распаляясь все больше и больше.

Стоящие неподалеку солдаты отворачивались, кривясь, смолили крепкий самосад, поплевывали в землю, не одобряя и не осуждая ни батьку, ни Остапчука, мол, война, на ней всякое бывает. И ротный знал, чего хотел, и батька в своем праве. Махно выдохся, остановился, оглядел блуждающим взглядом разбросанные по двору останки, бывшие когда-то человеком, который ходил по земле, ел, пил, может, любил кого-то. Батька продышался, плюнул без слюны и, шатаясь, пошел в хату. Остапчука унесли хоронить.

- Приберись тут. Батька не любит, чтоб воняло, - бросил на ходу Аршинов коренастому бойцу в шинели, густо усеянной репьями. – И себя в порядок приведи. Весь, как б…, в кожурях.

Он не привык и не любил ругаться матом, это вырвалось у него неожиданно для него самого. Смутившись, Аршинов пошел в штаб.

- Сробим, - не обидевшись ответил боец.

Боец пошел за ближайшую хату, пригнал пинками двух упирающихся, с узкими, как у монголов глазами, свиней, и те с оживленным хрюканьем подъели все, что отлетело от изрубленного взводного.

 

Соловей

Батька объезжал поле боя. Всюду шевелились, ругались от боли и нерастраченной злости люди, перевязывали раны, курили, перекликались.

Свежий арбузный дух раздавленной травы мешался с запахом крови и смерти, и от этой смеси по затылку прокатывалась волна мурашек.

- Молодцы, хлопцы, - похлопывая коня по литой шее, говорил бойцам Номах. – Прищемили белым хвост. Долго юшка течь будет.

Бойцы кивали, приветствуя батьку, смолили самосад, стонали, отхаркивались.

- Славно, славно, - шептал батька, разъезжая по полю, где только что тысячи людей дырявили и рубили пластами человечье мясо. – Славно…

У края поля конь его встал над убитым номаховцем лет восемнадцати с прозрачными усиками-перышками, нежной кожей и чем-то похожим на самого Номаха в юности.

Батька, прикусив край нижней губы, смотрел на него, скользя взглядом по светло-русому чубу, новенькому френчу-керенке, раскинутым, словно в танце, рукам.

Возле щеки парня что-то шевельнулось.

- Мышь? – пригляделся батька.

Он наклонился и увидел маленького соловья. Рядом валялось сбитое то ли пулей, то ли взрывной волною гнездо. Птенец, не робея, сидел под нависающей громадой всадника и зыркал по сторонам глазенками с искрой солнца внутри. Не раздумывая, клюнул красную каплю, одну из многих, забрызгавших здесь траву. Раскрыл клюв, клюнул еще раз, пытаясь распробовать вкус.

Номах вытащил покрытую зазубринами шашку, поднес острие к птенцу. Тот, будто только того и ждал, вскочил на лезвие, вцепился в стальную кромку тонкими, как травинки пальцами. Батька поднял его, улыбнулся и, словно сбросив вдруг половину прожитых лет, сам стал похож на того парнишку, что лежал перед ним в истоптанной, избитой траве. Солнце отразилось в шашке, разгорелось в глазах птахи. Соловей подобрался, выпятил грудь. Шевельнул крыльями, открыл красный от крови клюв.

- Ай, ты хороший! – восхищенно произнес Нестор, разглядывая его. – Слов нет! Каких же ты, красивый такой, песен нам напоешь, когда вырастешь? Таких, поди, что склоны логов стонать будут? А? Таких, что бабы в коленках прослабнут и любить будут, злобно, будто волчицы? И дети, что под твои песни зачнутся, не иначе как сразу с лезвием в кулаке рождаться будут. Так, что ли, соловейко?

Тот сидел на самом конце шашки и гордо обозревал поле боя, словно во всем, что он видел перед собой, была и его заслуга.

- Ах, хорош! – любовался батька.

Соловьенок всплеснул крыльями и замер, раскинувшись, будто крохотный, гордый бог войны.

Номах подсадил его на ветку дуба. Подцепил шашкой, пристроил рядом в развилке сбитое гнездо.

- Вот и дом твой на месте, - сказал Нестор, убирая шашку в ножны. Лезвие, все в бурых разводах и с присохшими комочками, шло неохотно.

- Надо было сразу о траву отереть, - сказал себе.

Развернул коня, дал шпор.

- Щусь, Каретников! Видел кто Каретникова? – крикнул.

И понесся к переполненным санитарным повозкам.

Бинты раненых белели, словно свежевыпавший снег.

 

Пустельга

Парит пустельга над степью. Высматривает добычу. Раскинуты светлые в крупных черных крапинах крылья, трепещут перья, омываемые потоком воздуха.

- И-и! – кричит она, обозревая землю будто свою собственность.

Горит над пустельгой весеннее солнце. Играет на оперении хищника, просвечивает полупрозрачный изогнутый клюв.

Острый глаз пустельги видит под собой черную дорогу, пересекающую степь, топкие кочковатые полосы грязи, широко раскинувшиеся по обеим сторонам дороги.

Все тихо. Ничто не шевельнется. Только трепещут перья пустельги, прошиваемые ветром.

- И-и! – снова кричит пустельга.

Из-за горизонта появляется конная колонна. Медленно, словно попавшая в колею змея, движется по дороге. Чавкают по грязи копыта коней, сухо звякают удила. Ветер размывает струйки табачного дыма. Круглые фуражки делают всадников похожими на грибы с непропорционально маленькими шляпками.

- И-и! – пронзительно кричит пустельга, то ли досадуя, что добыча слишком велика, то ли предупреждая о чем-то.

Колонна утомлена. Это видно и по шагу коней, и по движениям всадников.

От края до края земли растягивается колонна, и кажется, будто она охватывает всю планету.

Пустельга встревожена. Она не любит людей.

И вдруг грязная, покрытая кое-где водой обочина приходит в движение, словно оживает сама земля.

Сплошь покрытые черноземом восстают из грязи люди, выплевывают зажатые в зубах камышинки. Не отерев глаз, ощупью находят лежащие рядом, укрытые сухой травой пулеметы и начинают с колена стрелять по колонне.

Они почти не видят всадников, больше слышат. Слышат их крики, ржание их лошадей, как до этого, лежа под слоем грязи, слышали шаг их коней.

Равнину накрывает неистовый лай пулеметов.

Пустельга кричит, но голос ее тонет в грохоте и криках. Она не понимает, что происходит, глаза ее широко раскрыты, голос хрипл.

Люди и кони падают, разбитые свинцом, предсмертно бьются на земле.

Пулеметчики швыряют гранаты, земляные деревья вырастают в одно мгновение посреди толпы всадников. Деревья множатся, превращая степь в леса и перелески.

Их ветви рвут людей и коней на части, выбрасывая в небо алые фонтаны.

Пустельга испуганно молчит, не понимая, что происходит.

Черные люди, наконец, протирают глаза и уже совсем зряче расстреливают смешавшееся убегающее войско.

Быстрыми уверенными движениями меняют диски на пулеметах, не давая волне огня остановиться.

Шальная пуля пролетает рядом с пустельгой, тронув кончик ее крыла. Птица не пугается. Она думает, что ее задел летящий жук.

Солнце горит на плечах облепленных грязью людей, на вороненых стволах пулеметов, на сверкающих из-под чернозема глазах.

Люди-грибы разбегаются, и ничто не может остановить их бегство.

Где-то вдали их встречает лай новых пулеметов, и они ложатся, как колосья во время жатвы.

Разгром завершен.

Пустельга беззвучно парит над степью, усеянной мертвыми и умирающими людьми и животными. Умирающие кричат, бьются в агонии, смотрят в небо гаснущими глазами.

Все кончено.

Покрытые грязью, словно рожденные землей люди, прекращают стрелять, неся пулеметы, будто детей на руках, собираются в группки, разговаривают, смеются. Земля сохнет на их коже и отваливается, открывая голое тело. Они стоят посреди степи радостные, что-то возбужденно рассказывают друг другу, сетуют, что нельзя покурить.

Пустельга, успокоенная тишиной, снова кричит.

Разлитая по черной земле кровь горит и сияет на солнце.