Пример

Prev Next
.
.

САНДЖАР ЯНЫШЕВ

УМР, или НОВАЯ КНИГА ОБРАЩЕНИЙ

Стихи, истории, фильмы

[Все персонажи и события книги реальны, совпадения не случайны.]

2014

Санджар Янышев. Умр, или Новая книга обращений [PDF]

Усилитель света

Эти произведения Санджара Янышева трудно поддаются жанровому определению. Если это поэзия, то поэзия в особом агрегатном состоянии, расплавленная до прозы. Если это проза, то еще не ставшая прозой, не забывшая своего поэтического первородства. Это работа на перекрестье.

Шаг назад. Юношей я читал поэта Олега Шестинского (я тогда читал все, что в столбик). Ценил я его блеклые секретарские стихи невысоко. Но однажды я прочел два его рассказа и удивился какому-то сильному свету, идущему сквозь текст. Рассказы были так себе, но свет — подлинный. И я подумал: все-таки поэзия, даже такая убогая — это великая школа. Чему-то она такому учит, что если поэт берется за прозу, может случиться открытие. В 1980 году в “Новом мире” был опубликован рассказ Сергея Наровчатова “Абсолют” о временах Екатерины II. Наровчатов, конечно, поэт, несравнимый с Шестинским, но все равно секретарь. А вот “Абсолют” — великолепен. У шестинских сочинений и настоящей наровчатовской удачи было несомненное сходство: и там и там был подлинный свет.

Я никак не ожидал, что когда-нибудь пойму, почему происходит это преображение. И вдруг увидел. Я смотрел “Историю Государства Российского” Леонида Парфенова, серию про Анну Иоанновну. Парфенов строит Ледяной дом. Дом сложен из тяжеленных ледяных плит. Парфенов берет утюг и проглаживает стену. И белая стена прямо на глазах становится прозрачной. Под действием тепловой волны хаотически ориентированные кристаллики льда по всей глубине выстраиваются в регулярном порядке — и свет проходит насквозь.

Так работает писатель. Все уже вроде бы написано. Все уже вроде бы есть. Но глыба текста непрозрачна, потому что слова поляризованы хаотично. Их нужно “прогладить утюгом”, нужна направленная горячая волна. Нужно чутко и напряженно вслушаться, переставить слова, подобрать синонимы, смириться — и отсечь лишнее. Если хватит упорства и терпения, если хватит тепла, глыбу удастся просветить.

Поэты умеют это делать лучше всех. У них этот навык работы со словом имеет едва ли не тактильную природу: они слово трогают гортанью, связками. Поэт привык работать с материалом, как со льдом тепловая волна: он правильно ориентирует слово. Не всем поэтам дано, так строить прозу. Это редкий дар. У Янышева он есть.

В одном из интервью Янышев сказал: “Повествовательная проза является альтернативой линейному человеческому времени; во всяком случае, она к этому стремится. Поэзия же сталкивает нас не с „параллельным”, а с „вертикальным” временем. Стихотворение разворачивает тебя поперек».

Что возникает на перекрестье времен — параллельного и вертикального? Проза, выстроенная поэтическим словом. Поэзия, расправленная повествованием. Видно глубоко, видно насквозь. Кажется, слова отсутствуют, но они работают как ледяная линза — они усиливают свет.

Владимир Губайловский

 

ОГЛАВЛЕНИЕ 
1. Причины
2. Роман
3. Чудо
4. Никифор Крыницкий
5. Единственный взгляд
6. Хронолог
7. Зритель
8. Слухач
9. Начало
10. Барри Линдон
11. Бесцветный человек
12. История кулинара
13. Уловлённый ловец
14. Исхак Адывар. Праздник Суннат
15. Баллада о Патыре
16. Зоя-Зумрад. Маком об Искуплении
17. Мурад Кайси. Учитель танцев
18. Я убил
19. Остап Сом. Смерть друга
20. Искушение Языджи
21. Мудрый ход сильного человека
22. Дробинка в утином пироге
23. На старые дрожжи. Метрополитен
24. Не со мной
25. Круги Майкла Квятека
26. Мертвое живое
27. Слово Дерева
28. Джорджо и Фоска
29. «Акванавты»: Соболев и Лотта
30. Не с тобой
31. Женя Лысенко. Восхождение
32. Приворот
33. Тёзка
34. Другая жизнь
35. Владимир-Джахангир. «Хвост мыша»
36. Камень
37. Иосиф Эсхатович Суэта. «Тарракат-марракат»
38. Бандалик
39. Сгореть или закопаться
40. Голоса
41. Мысль как дирижабль
42. Ли Чан Дон: «Поэзия»
43. Марта и Композитор
44. Марко-Амато. Женщина не отпускает
45. Близнец
46. Творог и Масло
47. Роман-2
48. Человек, играющий в переходе на ханге…
49. Подстрочник
50. Новые лимерики
51. Умр

 

1. ПРИЧИНЫ

Каждый год — что-то новое.
Невиданный урожай яблок.
Обнаруженное в глубине сада около вечно запертой калитки тутовое дерево.
Новая тропинка между холмами.
Дырка в мочке (пересёк экватор? родил третьего сына?).
Любовь, не ждущая выхода.
Мысль, не требующая завершения.
Поцелуй в колено.
Прикосновение босой пятки к позвоночнику.
Очередной трофей для фарфорового зверинца.
Покупка роликовых коньков.
Соблазн прозы.
Кусочек сахара от Резы Мир-Карими.
Смерть.
Каждый год — нечто новое.
(«А ты что видишь?»)

 

2. РОМАН

Вместе они прожили 50 лет.
После его смерти прошло 28.
Она видела всё хуже.
Затем начала слепнуть.
Дети, внуки, правнуки собрали деньги на операцию.
Через месяц после того, как зрение было частично восстановлено, во время сна ей на голову упал портрет мужа.
Она ослепла окончательно и через год умерла.
(Где это было: персонаж, убитый тоской о нём?..)

 

3. ЧУДО

Оживший человек похож на каперс.
Он цельный, ибо только что был деревом.
Он так и говорит (еще не вполне членораздельно):
«Вижу-проходящие-деревья». — «А людей? людей видишь?» —
«Нет-вижу-воду». (Он только что был водой.)
«Вижу-турбину-гидроэлектростанции-
гигантский-оселок-
вращающийся-жернов.
Эй-не подходи-ко-мне-опасно.
Что-делаешь-
зачем-плюешь-мне-веки».
Оживший человек бьет воздух.
И вот он начинает крик, который зовут плач:
как будто рвут его на части, сейчас уронят.
Он видит человека.

 

4. НИКИФОР КРЫНИЦКИЙ

Зебра бежит со скоростью кинопленки — Никифор ковыляет с бодростью солнца, цепляющегося за деревья.
Ни разу не видел он чуда парижских Люмьеров.
Повстречать полосатую лошадку хочет Никифjkhор.
Не пуйдже, ох-ох, не пуйдже.
Звуков нет, изображение хромает (нельзя ведь было рожать слепоглухой Евдокии).
Зебра бежит: белые кадры на черной шкуре делают ее совершенно незримой.
Остается лишь фон: колокольня, бельё на веревке, горная вода, почувствовавшая себя «каналом»…
Как поймать полосатую лошадку (хочет Никифор)?
А так: мы позовем на помощь тигра.
Тигр ведь тоже полосатый.
Он вот разбежится и станет же невидим.
Пускай тигр-невидимка ловит невидимку-зебру.

 

5. ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЗГЛЯД

«Объектив должен быть субъективным» — не самое экзотическое из его умозаключений.
Мы не слышим, не осязаем, не обоняем — мы только смотрим.
Зрение притягивает остальные чувства — таков генеральный знак времени, в которое мы заброшены, словно ведро на длинной и не очень прочной цепи…
Общий план: он на перекрестке, он снимает прохожих, пытаясь скрыть от них направление объектива.
Крупный план: он лжет, он подбирает слова оправдания, некто заставляет его удалить изображение с матрицы фотоаппарата.
Он не любит театр: как можно выдержать трехчасовое действие на одном среднем плане?..
Он придумал фильм; идея лежала на поверхности, однако никто так и не решился до сих пор ее подобрать.
(Всё дело в методе: Эйзенштейн и Дзига Вертов посрамлены!)
Итак.
Фильм одной-единственной точки зрения.
Героиня в своей квартире; мы видим ровно то, что видит она: не только ее «взглядом», но — буквально — ее глазами.
На глаза падает чёлка, героиня на неё дует.
Женщины моргают в полтора раза чаще, чем мужчины.
После нескольких минут фильма регулярное смаргивание героини становится для зрителей (возможно — только для женщин; это требует проверки) таким же незаметным, как и для нее самой.
Героиня смотрит в окно, героиня пишет письмо, героиня варит кофе, героиня ждет.
Ее саму мы можем увидеть лишь в зеркале, или в стекле окна, или в передней панели микроволновки — когда ее взгляд туда случайно упадет.
Но не раньше, чем через двадцать минут после начала фильма (зрителей нужно интриговать).
Звонок в дверь: пришел герой; на плече болтается фотоаппарат.
Между ними происходит разговор: наконец-то мы слышим ее голос.
Герои ругаются: это их последняя встреча.
Героиня в истерике; моргание учащается, слезы наворачиваются на линзу.
Герой вынимает аппарат из кофра и направляет объектив на героиню.
Она захлопывает дверь у него перед носом.
Она идет к открытому окну.
Мы видим (общий план) вышедшего из подъезда героя; мы слышим оклик героини.
Полёт — падение.
Героиня мертва; камера покидает ее зрение и воспаряет над телом.
Таков примерный сюжет, однако дело не в нем, а (повторимся) в методе.
Ибо он помогает обнаружить то, ради чего однажды родился кинематограф.
Ибо Бог — внутри головы; Он смотрит на мир нашими глазами, а вовсе не наоборот (полагать так было бы чересчур самонадеянно).

 

6. ХРОНОЛОГ

Со своей треногой он, как с древнею мерой,
ежедневно в течение всей прошлой осени
ровно в полдень раскладывался во дворе
и всегда с одного и того расстояния
делал щёлк в сторону подпершего карагач
трухлявого стула.
Склеенные меж собой и прокрученные на скорости 24 кадра/сек, э
ти статические уловки должны были явить
ФОТОГРАФИЮ ВРЕМЕНИ.
3,5—4 секунды, и вот вам:
жест, артикуляция, ужимка,
гримаса, мина, корча —
короче, жизнь как она есть, ничто иное.
В его квартире все вертикали, говорят,
увешены были картинками с одним-единственным сюжетом:
змея, прицелившаяся хвостом в собственный глаз.
Огонь прибрал и змей, и рисовальщика —
деревянные дома часто сгорают на корню.
Потом фотограф спасся.
Помню на мокрой золе топчущуюся фигуру.
Он что-то надеялся там найти,
среди обугленных бревен и оплавленного стекла.

Не знаю, не знаю…
В моей голове, когда думаю о времени,
рождаются другие образы и чудища,
странные пары, вроде:
ГОВОРЯЩИЕ УШИ,
СЪЕДОБНЫЕ ЗУБЫ.

 

7. ЗРИТЕЛЬ

Вот два человеческих типа, два устройства, чтоб не сказать — два биологических вида.
Представители первого — садятся у экрана с готовностью посмотреть фильм, который никогда не видели.
Ведь что это такое — протекающее во времени неотвратимое зрелище, когда заранее не знаешь ни жанра, ни сюжета? — модель самой жизни, ее прообраз.
Которую прожить необходимо всю, от начала до конца.
То есть ужас, абсурд, чудовищная повинность.
Эти люди — Истинные Герои.

Представители второй категории могут съесть лишь знакомое (или досконально описанное в меню) блюдо.
Они воспринимают мир наоборот — от конца к началу, от ног к голове, от мозга — к глазам.
Это для них напечатана программка: на черной бумаге белыми буквами.

Он шел сквозь плацкартный вагон, к свету, означающему всего лишь очередной тамбур с туалетом.
Еще два перехода, а дальше — законная нижняя полка, утро, метро, заспанная жена, яйцо в хлебе, осень, радость каторжного труда, неведомое, но учтенное некой программой, будущее.
Он поднырнул под чудовищного размера ступнёй, одетой в носок, зафутболил в темноте чей-то шлёпанец, и почти уже миновал этот (пятый по счету) вагон…
В предпоследнем отсеке на верхней боковушке спала, приоткрыв рот, она.
Лет пятнадцать, не больше, заколка в светлых волосах, майка или топик из плотной ткани, остальное скрыто простыней.
Он остановился, не ища для этого предлога: ни одной бодрой души — во всём кочующем бараке.
Лишь пару секунд он всматривался в ее лицо, потом неожиданно для себя самого задержал дыхание и легонько прикоснулся губами к ее рту — поцелуй сорванный или поцелуй запечатленный? — кража или дар?
Несколько бесшумных шагов — и он в тамбуре; кажется, так никем и не замеченный.
Хотел ли он быть пойманным, или дерзостный азарт явился очередным самообманом, и он действовал наверняка?
Кажется, она повернулась на левый бок.
Возможно, происшедшее дало ход новой перипетии разыгрываемого на ее глазах сновидения.

Кто измеряет ценность тех или иных желаний и поступков (за которые мы, наверное, платим, но чаще и скорее всего расплата поглощается встречной волной)?
Захочет ли он забыть об этом происшествии, начнет ли пестовать его в своем сознании как Главное Оправдание памяти?
Спустя три часа он сошел с поезда, снял в банкомате все остававшиеся на счету деньги и пересел на аэроэкспресс.
Еще через час он пройдет регистрацию на рейс до Якутска и поднимется в воздух.
Возможно, он снова изменит маршрут — теперь этого не знает никто, даже я.

 

8. СЛУХАЧ

Слышал я однажды (мой слух мне это позволил) про человека со странным отклонением: он воспринимал звуковую картину мира избирательно, отдельными «пятнами», частотными интервалами.
Скажем, пение сверчков, морской прилив, гудение электричества и рукоятку колёсной лиры он различал без особого напряжения.
А вот сочащуюся через клапаны инструмента музыку, собачий лай на рассвете, хлопок ладони о ладонь и закипающий чайник ему услышать так никогда и не довелось: они были навеки спрятаны от него в глухой запаянный ящик, именуемый Небытием.
Там же оказались и человеческие голоса.
Некоторые вполне фантастические сведения об этих звуках он черпал из специальных каталогов, составленных лучшими слухачами-профессионалами.
…С утра скреблись китайские столовые приборы из малахита (две дирижерские указки) — в кухонном ящике, рядом с фамильным штопором; скворчащий лимонный ломоть в пьялушке да ветряная мельница в облезлом ноутбуке — всё предвещало легкую мигрень, гипертонические шумы.
К пяти его срубило; к шести — стемнело; к семи пришла молочница под окна со своим вечерним творогом и промасленным голосом, «шара-бара» продрынбал на арбе, умерший пёс прошкрябал по линолеуму; приснилась тема, темка, надо записать.
Напел внутри себя, потом — пока включал инструмент — напел снаружи (чуть смазал).
Два раза наиграл, добавил люфт, увеличил длительность, провел легато, наложил вчерне гармонию.
Последовательность одиннадцати звуков — и тема зажила.
Осталось лишь проверить Генеральным Поисковиком.
Открыл ноут, вошел в поисковую систему melox.com, кодированный файл приаттачил.
Enter.
Результаты поиска: 4.
Всего 4??
Обычно — тьма самой приблизительной дряни: система загребает муть и брызги эфирных волн мельчайшей сетью: ни капли мимо.
Итак, что имеем: три такта пения сирен на перегоне Пахта—Алмазар; скрип двери из библиотеки шумов Одесской киностудии; предсмертный крик лахтака (морского зайца); и… три такта скоростного трения металла о металл на перегоне Пахта—Алмазар.
Последний результат — явный повтор, речь о том же «пении сирен».
Вывод: явившаяся тема уникальна — настолько, насколько уникален первый опыт; скажем иначе: насколько любое творение Создателя неповторимо, ибо для Него всегда и всё — впервые, Он — длящаяся единичность.
В то время как дьявол — извечное дублирование, дурная воспроизводимость (не отсюда ли острое чувство перенаселенности мира звуками?).
Необходимо срочно прописать ее в системе, выпустить малька в Океан, который всё сохранит, запомнит и удержит.
Однажды он будет отформатирован, наш Океан; надеюсь, прежде я в нем без остатка растворюсь.
Noise-n-music.org. Несколько щелчков — и тема загружена (индивидуальный номер 503369RQ — от пользователя Упсспдшь, анонимных вложений сервер не принимает: статья № 109 «Кодекса о всемирном наследии»).
Кто знает, шевельнулся жучок человеческого: вдруг именно она станет искомым, описанным в трудах теологов-акустиков, ключом к утраченной гармонии, «потерянному морю», недостающей формулой для правильной работы Звуковой Карты вселенной?

…Через несколько дней исподволь росшее, и внезапно хлынувшее чувство к стареющей меццо-сопрано из театра Навои затмило память о небольшом музыкальном приношении миру.
А еще говорят: любовь открывает все пути, все двери.
Нет, иногда случается наоборот: кое-каким дверям нужно открыться, а путям начаться — чтоб глубоко внутри зазвучал самый чистый, самый верный тон, одинокий и уникальный, способный заполнить собой весь слух — не оставив места другим звукам.

 

9. НАЧАЛО

«Всё на свете является способом отвлечь нас от того единственного дела, ради которого мы здесь…» — услышал он однажды от мастера-шарлатана, привязывающего себя ежедневно к стулу: венскому, кстати, с круглой спинкой.
(Я пишу это — и мне хочется встать и начать мыть посуду.)
Он ждал холода и тоски, но день подарил ему солнце.
Уже много лет он приучает себя довольствоваться простыми человеческими радостями, которые не потому ли простые, что ни в малейшей степени не человеческие?
Является ли их причиной неожиданный сбой в череде природных явлений? память о рожденном и незабытом парадоксе? растущий и ежедневно целуемый живот жены? бескорыстный взгляд на чужую женщину? поиск красоты на порносайтах? искреннее действие любого порядка?
Необходима основа, необходимо основание — твердое и неотвратимое, как законы природы или смерть.
Он был во всем подобен тому шарлатану; навек приколотое к венскому стулу, его сознание ни на секунду не прекращало производить смыслы.
Оно тоже — как и всё остальное — мешало ему делать то, ради чего.
Когда единственное и главное дело закончено, становится очевидно, что оно вряд ли когда-нибудь начиналось.
Теперь понятно, что все эти годы он готовил себя к прекрасному и упорному, в высшей степени благодарному и действительно плодотворному, ибо требующему ежесекундных обоснований — недеянию.

 

10. БАРРИ ЛИНДОН

Безусловно, это поучительнейшая
из всех загадок, из всех историй
о человеке:
она не загадывает нам: «любил — не любил»,
но вопрошает: «хотел — не хотел».
Была ли хоть в одном его поступке Воля;
и если была, то чья.
Он мечтал возвыситься,

ему не нужно было для этого уничижаться.
Он не мечтал попусту,
ибо знал: все, чему должно, скоро случится.
И все-таки:
мужество или корысть?..
благородство или смирение?..

…Возможно, самое интересное началось потом,
когда уже ничего не происходило в судьбе —
только в обожженном сознании.

 

11. БЕСЦВЕТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Почему корову мы едим охотно, и курицу, и даже кролика, а лошадь как-то… не очень?
Собаку — боже упаси.
Что-то в их мясе содержится… неприятное, чужое нашему организму.
В Перу употребляют в пищу морских свинок, и свинки с рождения живут в вечном экзистенциальном ужасе.
Чтоб как-нибудь смягчить участь этих глупых тварей, их ласково зовут куй-куй.
…Мы звали его Солнышко.
За лысую голову, за просвечивающий сквозь эту лысину альбинизм.
Говорят, во время зачатия альбиносов их матери смотрят на луну.
Вот за это и наказание: вперед не отвлекайся, да-да!
Бесцветный человек, он вечно мозолил мне зрение своим ушастым видом.
Он был крупнее всех в отряде: его купол хлестали ветви деревьев на аллее, когда мы парами шли в столовую.
Солнышко.
Мне не нравилось, как он пахнет: мякоть тыквы вперемешку с ушной серой.
В отряде нас было двое очкариков; видимо, поэтому он решил, что мне нужна его компания.
«Артур, хочешь персик?»
Мне хотелось персик, но не из его мокрого пакета.
Однажды Олег Иванович погладил Солнышко по голове; я бы покраснел от унижения, а этот крутил своей башкой под рукой вожатого, как это делают собаки, подставляя живот для чесания.
Когда нашли огромную дохлую змею, все зажимали нос — только не Солнышко; вот держу пари, он балдел!..
Во время мертвого часа я намазал Солнышко зубной пастой; этот кретин улыбался во сне, словно ехал домой…
Мы сидели с мамой в беседке, он зачем-то ошивался неподалёку; мама спросила: «Твой друг?» — я помотал головой: «Еще чего!»
Уходя, мама насыпала ему горсть конфет из того, что принесла мне.
К нему ни разу никто не пришел.
Вот всё, что я помню про Солнышко.
Нас повезли на экскурсию в Ангрен, автобус сломался возле какого-то магазина, мы ринулись внутрь, в прохладу.
Магазин оказался большим: промтовары; какое-никакое развлечение.
Потом Олег Иванович крикнул: «в автобус!», мы стали выходить наружу…
Витрина вспыхнула тысячью солнечных бликов — это Солнышко в нее влетел со всей своей дури.
Наверно, думал, что автобус уедет без него.
Он просто не увидел стекла и прошиб его белесой башкой.
Теперь она была красная, как спелый фрукт, утыканная треугольными осколками…
Я не помню черт его лица, не помню, во что он был одет, наверно, в шорты и майку, во что же еще? — но крик до сих пор стоит в моей голове.
Крик зарезанного существа.
Автобус увез Солнышко, мы остались возле лопнувшей витрины…
О чем мы говорили? Возможно, о том, что, если Солнышко не выживет, Олега Ивановича посадят — или это сказал продавец магазина?
Вскоре автобус вернулся за нами; салон был весь испачкан бурыми разводами, на полу туда-сюда перекатывалась лужа.
Если Солнышко умер, то зачем он жил свой бесцветной жизнью?
Через год я поехал в другой лагерь, санаторного типа; там на завтрак давали холосас и кислородную пенку.

 

12. ИСТОРИЯ КУЛИНАРА

Это тело Он предложил нам в снедь, чем и показал самую сильную любовь к нам; ибо кого мы сильно любим, того часто готовы даже съесть.
Иоанн Златоуст. 24-я беседа на Первое послание к коринфянам

Вот только не надо о якобы найденных под моими окнами скелетах, да?
Я никого не ел и соседям не предлагал: эти вкусовые апатики не достойны мыть мою посуду.
«Не могли бы вы попробовать наше харчо: не много ли соли? Нам соленое нельзя-а-а».
Дегенераты.
Лучшие дегустаторы — беременные женщины. 
Говорят, в этом качестве их использовали в Аушвице: был там один повар-самоучка, по совместительству профессор физиологии.
Жену свою я беременной не видел, с ребенком взял, полуторагодовалым.
Значит, любил ее — а может, устал от одиночества.
А отпрыска ее сперва не полюбил — люто.
Черт его знает — не принимает душа, и всё тут.
Если совсем честно: тело не принимает.
Не вкусно пахнет чужой ребенок.
Есть такое растение — дуриан: у малазийцев считается деликатесом, пахнет протухшим луком и терпенами.
А мне еще в кулинарной академии Дим Саныч говорил: осторожнее с эндемиками!
…Жена с ним тетёшкается: ам, говорит, съем, говорит.
И ножку кусает, и ручку, и щёчку…
Однажды след оставила довольно глубокий на попке — а этому хоть бы что, смеется, будто игра такая.
…И мне суёт: поцелуй его, он же сладкий.
А я чувствую: возненавижу ее скоро — через ублюдка этого возненавижу.

Как-то — жены не было — готовил флан из телячьих мозгов и соус беарнез.
Нарезал зелень, эстрагон поделил на две части…
Зачем поделил? — вот все секреты вам расскажи!
Ладно, один открою.
Если ингредиенты класть частями — то и вкус будет «слоеный» (кстати, в сексе — похожий принцип, не замечали?)...
…Залил первую часть вином, добавил некий тайный (ага!) ингредиент, подготовил желтки…
Момент ответственный, желтки при смешивании не должны свернуться; а тут этот крутится, мультики смотреть не хочет.
На секунду отвернулся — он уже на столе, в приправах моих шурует!
А для меня смешать гвоздику с кумином — как очерк о маньяке-детоеде в журнале «Гастрономъ».
Раскусил я вас, ничего не попишешь.

Контакт (тактильный) в моем искусстве крайне важен: душа, энергия — называйте как хотите — передаётся будущему блюду.
Я подготовил смесь приправ (шафран, хмели-сунели, базилик…), я этой смесью малыша натёр — всё выглядело как игра, ей-богу!
И как же он стал забавен — маленький Виннету, сын Инчу-Чуна; как бегал он по кухне, оставляя крохотные желтые следы.
Потом я посадил его на стол и стал обмазывать подстывшим к тому времени — пьянящим, как сухая осень — беарнским соусом...
Ах, что за нежность вдруг меня пронзила!
Я принял его, принял совсем — как СВОЕГО принял.
Ам! — сказал я кому-то впервые за целую жизнь; съем тебя! — сказал.
И был я несказанно счастлив, поцеловав божественное дитя в его раздвоенную сдобу.

…Когда жена вернулась, она застала нас на ковре; мы читали книжку с картинками: вот это бе-е-е, ягнёнок, а это му-у-у, телёнок…
А потом все вместе мы вышли во двор и приготовили из песка куличики (когда-нибудь… о да, я передам ему свое искусство!)…
У меня чудесная жена и чудный ребенок — вы их видели?
Они скоро ко мне придут, я вас познакомлю.

 

13. УЛОВЛЁННЫЙ ЛОВЕЦ

«Как они устроены, эти, по едкому замечанию философа Ш, узкоплечие и широкобедрые существа!
Я понял, понял: решение в том, что они иные.
Начать с физиологии: всё в их теле служит идее повторения, репетиции.
По попе можно судить о груди, по губам — о рисунке вагины…
Пальцы рук — это их собственные ноги в миниатюре…
Если указательный палец на ноге длиннее большого — значит, женщина властна и не обижена интеллектом.
Торчащий наружу пупок говорит о повышенной истеричности, притопленный — о сексуальной возбудимости.
Близко посаженные глаза — о том, что она предаст тебя первой.
О, тут система, система!»

Женовед Фишман знал о женщинах всё.
Раз они другие, значит, необходимо их изучать — и не будешь застигнутым врасплох.
Однажды он обзавелся толстой тетрадью и принялся вносить туда свои наблюдения.
«Ирэна, 27, лиса (путает следы — часто меняет парфюм), в кафе платит за себя сама…
Катя, 30, между белкой и собакой: хорошо тренируемые рефлексы, инстинкт служения в конфликте с чувством собственничества…
Любовь, 23, недопроявленная лошадь (возможно, впрочем, будет жирафом), расстояние от… до… невероятно увеличено…»
В детстве он шил одежды оставшимся от матери куклам, а игрушечным машинкам и оружию предпочитал конструкторы и головоломки.
Теперь он — 40-летняя кошка, делающая один шаг навстречу мужчине и знающая, что оставшееся расстояние тот преодолеет сам.
Да-да, Эдик Фишман поменял пол — это было бы скучно, но здесь важна подоплека (иначе — стала бы я о нем так долго говорить?)…

 

14. ИСХАК АДЫВАР. ПРАЗДНИК СУННАТ

«Ты скоро совсем взрослый будешь, совсем мужчина!»
Улыбка у Ибрагима золотая, а волосы — серебряные.
«Как ты — буду?» — я незаметно растер по асфальту его окурок.
«Зачем говоришь мне ТЫ? Старшим надо говорить ВЫ. Ты к маме как обращаешься?»
«ТЫ!»
«Напрасно. И маме, и мне нужно говорить ВЫ, хорошо?»
Я покраснел и кивнул.
Маме всё равно буду ТЫ говорить; мама — это мама.
А Ибрагим — это Ибрагим.
Он мне никто, сосед с золотой улыбкой.
«Скажи маме: я вечером зайду».

В следующий раз я увидел Ибрагима уже на своем празднике.
С утра по дому — женские перешептывания про мою свадьбу, словно что-то очень хорошее (например, ночная вылазка к мавзолею шейха Мустафы); новые запахи на кухне.
Какая свадьба? — мне только десять.
Я просочился на улицу: Мартин трижды звал по телефону.
Он принес маленький парашют — не носовой платок с привязанным пластилином, а такой полупрозрачный, с круглой дырочкой посередине и упругим парашютистом.
Я остался ловить внизу, Мартин полез на дерево…
И тут мимо прошел старик в чалме и с палкой — словно из сказки.
Халат на нем старый, засаленный, а борода — белая с двумя черными ручейками.
Старик поймал мой взгляд и остановился.
Я сделал вид, что смотрю мимо, в сторону нашего переулка.
В него-то старик и повернул.
Парашют Мартина чуть не тюкнул меня по голове…
Через пять минут появилась соседская девчонка, Гулькиз.
«Исхак, тебя Сарваса-ханым зовёт!»

Когда я вошел, в доме уже было полно гостей.
«Иди в свою комнату, поздоровайся с дедушкой».
«Каким дедушкой?»
Руки женщин меня подталкивали туда, где на полу сидел тот самый старик.
Рядом с ним постелен матрас.
У ближней стены — мамины подруги, я узнал Йилдыз-ханым…
У дальней стены — несколько незнакомых мужчин, мамин младший брат Умут, а также Ибрагим.
Все смотрели на меня и улыбались.
«Иди, Исхак!» — сказал старик и тоже улыбнулся, но по-особенному, будто намекая на общую тайну.
Шейх Мустафа? — пронеслось над головой, едва не тюкнуло по темечку.
«Ложись, — сказала мама еле слышно. — Дедушка врач, он тебе температуру измерит».
В руке у старика действительно блеснул градусник.
Сердце сжалось, я лёг.
И тут произошло невозможное.
Ловкий старик уселся на мои ноги и стал скручивать с меня штаны.
Ибрагим, которого я видел теперь перевернутым, схватил мои руки и вытянул их к себе.
Боль, боль взорвала тело: проклятый старикашка резал его на мелкие кусочки.
«Зачем градусник?
Зачем так ноет буль-буль?
Зачем его обложили вонючей смолой?
Я убил этого страшного старика или это сделали мама с дядей Умутом?»
Я лежал на горе из матрасов, потолок закручивался в пружину.
Я слышал голоса, я их не узнавал.
Лучшее образование — в Англии, а здесь только шампунь производят…
Совесть — это еврейское изобретение…
Есть на Южном полюсе такая должность — поднимальщик пингвинов; когда пролетают вертолеты, пингвины задирают головы, заваливаются на спину и самостоятельно встать уже не могут…
Она такие штуки делает: умеет мужчину носить между ног, умеет время у растений менять: за ночь может состарить дерево на пятьсот лет; и тебя, старый корень, сразу измылит в ничто — только сунься…
Кровь пустить — это еще не всё, важно пустить гены…
Каменный век, каменный век.

Каменный век! — так сказал немецкий хирург в госпитале, куда мама притащила меня среди ночи на своих плечах.
Большая кровопотеря, один миллиметр, ваше счастье, предупреждаю, я подам на вас в земельный суд, на всю вашу общину, за нанесение тяжкого телесного повреждения этому ребенку и всем последующим.
Красивый доктор, молодой, сильный.
Он похож на мою маму (КАК она на него смотрит!).
Он ругается, а мне не страшно.
Я знаю, что я теперь — мужчина.
И я спасу, спасу мою маму, я вырву ее из рук золотозубого Ибрагима!

Июнь 1980, Кройцберг.

 

15. БАЛЛАДА О ПАТЫРЕ

Их осталось пятнадцать, окруженных фронтом, болотами и чумой, зовущейся унынием.
Почти безоружные, обескровленные, среди выгоревших дочерна сосен, чьими призраками они теперь, по сути, являлись.
Трое смертельно раненых, четверо — не смертельно.
И те, и другие знали, что будут съедены.
Да и остальные восемь — тоже знали, хотя никогда бы себе в этом не признались: сначала — потому, что оставались людьми; после — потому, что быть людьми перестали.

Почти обезумев от окружающих стонов, партизан Азамат Рустамов отправился на поиски глины.
«Что ты хочешь, бабу себе слепить?» — комиссар Петелькин показал неприличный жест.
«Деду слепить хочу!» — огрызнулся Рустамов.
(В его родном языке слово «баба» значило — «дед».)
Метрах в трехстах от стоянки, на пригорке он выкопал яму, вылил туда пять котелков болотной воды.
Часть отряда приползла смотреть, как рядовой Рустамов босыми ногами топчется в пенной жиже.
Из этого материала он сотворил не то улей, не то муравейник: сплёл из веточек каркас, обмазал его изнутри и снаружи синеватым раствором: получилось большое (Рустамову по пояс) гнездо с узкой горловиной…
Кто-то — кажется, Серёга-Суслик — предположил, что Рустамов строит себе могилу: «Он туда влезет и крышку закроет!»
«Влезет — и съебётся!» — продолжил мысль политрук Птичкин.
А потерявший правую руку ефрейтор Минц вспомнил почему-то писателя Олешу.
Однако Рустамов лезть в улей не стал: через устроенное у самой земли окошко он сунул внутрь куски обугленной коры и там их поджег.
Вскоре вулкан заполыхал, из кратера полезли вверх длинные языки.
«Это ж печка!» — изумился Суслик.
«Печка, — согласился Рустамов. — Будет патыр».
Комиссар Петелькин принял резолюцию, и последняя картофелина была подавлена в кашицу, растерта в порошок рукояткой нагана.
Рустамов снял с шеи тряпицу, внутри оказались сухие белесые почки какого-то растения.
«Исрык», — пояснил (специально для Суслика), растолок и всыпал в муку.
Туда же замешал горсть золы и каплю древесной смолы.
Сформованный блин он прилепил к внутренней стенке вулкана — над тлеющими углями…

«Бу менинг Мухаббат!» — сказал Рустамов.
Каждый из пятнадцати взял по горячему кусочку патыра.
Мой кусок всё еще у меня, вот он.
Свидетельствую: все уцелели.

 

16. ЗОЯ-ЗУМРАД. МАКОМ ОБ ИСКУПЛЕНИИ

Первый был — Бог предков, продымлённый, кисломолочный.
Его Зумрад почти не знала: женщины в мечеть не ходят.
Отца своего тоже не знала; мать ей запретила; потом умерла, подперев эту дверь тяжелым.
Имя знала отца: Юсуф.
Кишлак узнала, откуда он родом, из письма, которое в ящике нашла и в котором буквы были почему-то английские.
Поехала в кишлак и пропала.

«Я не пропала, я получила письмо от брата — не по-английски, зачем так говорите?
Там по-сербски адрес, внутри — по-русски, немножко по-узбекски.
Брат у меня, оказывается, в Югославии живет, в Белграде…
Он приглашал меня к себе, и про кишлак, откуда папа, тоже написал…
Вот я поехала в кишлак; там Юсуфа уже не помнят; иди, говорят, к раису (председателю), он должен знать…
Зачем пошла?..
Раис, Махмуд-ака, сказал: Юсуф — предатель.
Вот, говорит, тебе письмо, в 44-м пришло от боевого друга Юсуфа — прапорщика Зотова.
Там адрес был, куда писать, один — на госпиталь, другой — Курская область, город Рыльск…
Я не поверила того, что прочитала.
И я поехала туда, в город Рыльск, к прапорщику Зотову».

В дом прапорщика Зумрад пришла с письмом и большой самаркандской лепешкой.
Встретили Зумрад дети Зотова, внуки Зотова, собака Зотова.
Пустили погостить; она не виновата, что ее отец — предатель.
По крупицам вспоминали, что Зотов говорил, пока был жив.
Угощали Зумрад пельменями (русской чучварой).
Ножом порезали лепешку; Зумрад косилась на нее, как на свиную колбасу.
(Лепешка с отрезанным краем имеет искалеченный вид, замечали?)
Юсуф, Юсуф, ты сдался в плен, ты стал предателем, Юсуф…
Так думал Зотов, лучший друг Юсуфа, — и он был прав.
Иначе б ты вернулся, иначе б ты покаялся, Юсуф.

«Они такие хорошие, они меня домой не отпускали.
В городе Рыльске все слушали про мою жизнь, про маму, про брата из Югославии, спрашивали: ты теперь к нему поедешь?
Конечно, надо ехать, говорю, он же мой брат, он мне про нашего отца расскажет…
А может, ваш отец и не предатель? — говорят.
Как не предатель, всё равно предатель. Он маме предал.
Другой день приходил отец Иларион и тоже слушал про мою жизнь…
И про отца Юсуфа слушал.
Потом сказал: ты молодец, ты чистый, может, и он чистый будет — через тебя».

Юсуф не вернулся домой, Зумрад тоже — вернулась Зоя.
Я часто о ней думаю.
Почему Зумрад стала Зоей?
«Узнаете их по плодам».
Значит, не только дела несем на Суд, не только помыслы, но, главным образом — плоды, проверьте-ка.
«Не собирают с репейника виноград, не снимают с терновника инжир».
Юсуф — тот терновник, Зумрад — тот виноград.
Кто плод Юсуфа? Дочь его Зумрад, Зоя во Христе.
И брат, конечно.
Радован.
Он, кстати, вчера приехал к ней из Югославии.

 

17. МУРАД КАЙСИ. УЧИТЕЛЬ ТАНЦЕВ

Известно, что шампуни от лупи вызывают лупь.
А кольца от беременности способствуют зачатию.
(Вывихнутая гомеопатия, similia similibus.)
Он ходит по номеру краковской гостиницы в ослепительно белых носках.

«…К тому времени я уж наигрался, натанцевался…
Словом, перебесился; всё подряд не трахал, ставил жесткие рамки.
Куришь — свободна, замужем — отдыхай, не умеешь носить каблуки — на хер ты мне сдалась?..
Ну вот, приехал я в свой город — чуток погреться, маминых беляшей поесть.
Брат как раз с женой развелся и в Москву подался, с бизнесом.
Я поселился в его доме, через улицу от родового, блядь, гнезда.
Лежу под виноградом, читаю Сартра, любуюсь звездами.
Забил, блядь, на Европу, на Эмираты; ем, сплю, дышу глубоко.
И тут является Нисар, соседская девчонка, учил ее на велике кататься…
Слово за слово, хочу, говорит, Мурад, быть твоей.
У самой глаза в землю, точку выбрали и — в неё.
Не хочешь, говорит, не женись. Будь моим первым.
Ну, думаю, за что боролся…
Нет мне покоя — нигде.
Ты, говорю, Нисар, хорошая девчонка, такая выросла красавица, такая умница.
Зачем я тебе?
Я плохой человек.
Нет, говорит, я тебя знаю: ты — хороший.
Я о тебе думала, я тебя ждала, ты мне снился — и прочий бред незрелой самки.
Нисар, говорю, я женщин не люблю.
Я их трахаю, но я их презираю.
Для меня все женщины — одно: что белые, что негритянки.
Я проститутками не брезгую и гондоны экономлю…
В общем, оговорил себя по полной, самому противно стало.
Короче, говорю, я вот тут лягу и закрою глаза.
Если не передумала, раздевайся и ложись рядом, займемся делом.
Лежу, считаю про себя до ста — чтоб не рассмеяться, потому что, блядь, тревожно...
Потом открыл глаза — нет ее, ушла.
Уф, думаю, бог уберег…
Прошло пять лет.
Приехал однажды по делам в Баку, на улице ее встречаю, Нисар.
Располнела, под ухом — шрам, глаза потухшие, на кончик носа куда-то смотрят.
Была замужем, родила, вернулась к родителям — вот в нескольких словах ее история.
Я, говорит, тебя не любила.
Просто хотела, чтоб жизни меня научил.
А мужа — совсем не хотела.
Нагрубила ему раз — ударил.
Потом стал бить регулярно — ушла.
Жизнь не сложилась.
Всё — дерьмо.
И вот я думаю: действительно, дерьмо.
Почему я ее отверг?
Почему не исполнил ее просьбу?
Зачем пожалел?
Ну, взял бы девку, обучил ее всему: быть счастливой, дарить любовь.
Сделал бы ее смелой, не задавил в зародыше страсть.
Такая женщина не будет одинокой.
На такую женщину руку не поднимешь.
Мудак я, Коля, что и говорить… мудак!»

Он падает поперек сдвинутых кроватей, я вижу серые пятки и ключ с прицепленным конусообразным грузилом.
Этот на прогулку не понесешь — обязательно вспомнишь оставить консьержу.

 

18. Я УБИЛ

Она спала под фанерой, за окном,
рядом с сохнущим бельем.
Мне кажется, их было много,
теплых мохнатых комочков,
перемогающих день в мокричном убежище.
А я отогнул фанерный лист
и извлёк на свет слепое крошечное существо.
Я не хотел его убивать, это вышло случайно.
Мы часто в детстве ломаем машинки и куклы —
с единственной целью: понять их устройство.
Мне было четыре года.
Наверное, еще раньше я убил
несчётное количество жуков, муравьёв, мотыльков —
не говоря уже о мухах;
и совершенно точно — одну ужалившую меня в глаз пчелу…

Когда я оттянул прижатое к телу,
похожее на веер, крыло летучей мыши,
нечто близкое к восторгу,
трепету перед невиданной красотой мира,
его ужасом и хрупкой соразмерностью
ослепило меня —
не помню, как это произошло,
я проткнул одну из нежных перепонок,
и то, что в борьбе мужчины и женщины
даёт начало новой жизни,
принесло божественному рукокрылому созданию
скорую гибель.
Оно даже не пискнуло и, возможно, жило еще целую вечность.
Вы скажете: ты не ведал… — да, я не ведал.
Вы скажете: все дети… — да, отвечу, все дети.
Но я помню ее глаза, которые пытался разжать —
и помню чувство сопротивления материи,
которым не всегда измеряется
рождаемое нами зло.
Полжизни помню, дурацкой и ничтожной своей жизни. Возьмите вторую ее половину! Вот моё покаянное письмо. Я ведь буду теперь прощён? Не молчите — ведь буду?!..

 

19. ОСТАП СОМ. СМЕРТЬ ДРУГА

Я знаю человека, который, решив покончить с собой, открыл газ, выпил снотворное и, прежде чем всё это подействовало, пустил себе в рот пулю.
Он поступил глупо, тот человек.
Нужно не умирать самому, а «дотронуться до мертвеца», — так говорит учитель.
Встречу того человека — обязательно передам ему эти слова.

Теперь про Осю.
Уж так получилось, что лучшим выходом для мерзавца должна была стать смерть друга.
Ночной летний ветер задирал деревья, как в фильмах Миядзаки.
Косточка вишни на столе, заваленная, словно Сатурн, на свою окружность, казалась обтесанным приливами коренным зубом.
Друг был единственным свидетелем однажды явленной трусости; смерть друга, словно морская бездна, поглотила это воспоминание.
Неизбывная ревность к другу сменилась ужасом его посмертной канонизации, призрак которой уже мелькнул в подернувшейся пленкой поверхности вчерашней заварки.
Лучшим выходом казалась беспамятность (бестрепетность, бездвижность).
Ося знал, что смерть — это бесконечно длящееся мгновенье.
Человек застревает в нем, словно незадачливый спелеолог в узком «горлышке» подземного хода.
Так же точно следует поступить с нею самой.
Нужно ее локализовать, словно инфекцию, окружить мерцанием пустых движений, обложить льдом умалчивания, как я делаю сейчас, обходясь одним лишь местоимением.
Забыть, заспать, заболтать.
Однако чувство внезапного причастия Тайне, разрешающей от собственного бремени, было сильнее.
Хотелось разбудить смерть друга, хотелось ее нянчить, хотелось ею жить.
Он вытащил из ящика плоскую флягу — подарок друга — и впервые наполнил ее.
Он вышел из дома и поднялся на холм.
Он глубоко вдохнул и подставил свое вспыхнувшее в первых лучах существо под смерть друга.

 

20. ИСКУШЕНИЕ ЯЗЫДЖИ

Мы знали его под именем — Языджи Создающий События.
Как Бог — говорили о нем, потому что на Бога нельзя обижаться — и не было у него врагов от начала жизни.
Как Дух — говорили о нем, потому что не вызывал он в сердцах ни зависти, ни смерти: попробуй позавидуй природе, попробуй смерть переживи.
Он молчал — мы слышали речь, он стоял — мы видели движенье.
Не успевал Языджи постучать — а уже открывалась дверь, и его просили войти.
И всегда, на странице любой, куда пальцем показывал Языджи, находилось нужное ему слово.
Не каждому в жизни встречался Языджи, но встреча с ним почти всегда становилась главным событием чьей-то жизни.
Наверно, была на нем благодать, ибо посылаемые через него события оправдывали нашу никчемность, нашу недостаточность.
Мы искали полноты вовне, достраивая себя при помощи отражений — Языджи сам был наполнен, как горное озеро, к которому стекаются мелкие ручьи.
И лишь один человек в целом мире познал на себе обиду самого Языджи — Зиёд Жующий Камышинку.

Однажды, когда Языджи был еще ребенком, уронил Зиёд по дурости своей на ногу Создающему События фолиант с великим множеством не то букв, не то иероглифов.
И сломал ему важную кость, и стал Языджи хромым — не так, чтобы это сильно ему мешало впоследствии…
Однако почувствовал Зиёд справедливый гнев калеки, и тяжела ему стала его камышинка.
Прошло много лет, и встретились на мосту Языджи Создающий События и Зиёд Жующий Камышинку.
И заглянул Языджи внутрь себя: никуда не делся за многие годы его праведный гнев — не растворился всепоглощающим временем, не смылся кипучими водами в мировой океан, не вознесся лучистым зноем к облакам истинного смирения.
И подумал Языджи, что это неправильно, и решил он раз и навсегда простить своего обидчика — хоть и странно ему было прощать, непривычно.
Ведь ни на кого больше Языджи никогда не обижался — попробуй пролить лишнюю каплю из пустого кувшина.
И обнял Языджи Зиёда, и прижал его к своему сердцу, и сказал: прощаю тебя, будь счастлив.
И подхватил Зиёд свою камышинку — и была она легче легкого, и висела она в терпком воздухе без помощи рта.

Разошлись они в разные стороны, и пришел домой Языджи, и почувствовал в ту же ночь
внутри себя тяжесть.
Что-то сломалось в нем, что-то нарушилось, словно кончилась в бездонном колодце вода, словно не осталось в этом мире интересных событий: ни дать, ни взять.
Утратил Языджи благодать, стал обычным человеком и познал в своем сердце и зависть, и смерть, и неисчислимую горечь…
И злость на себе испытал, и вражду, и никто не хотел с ним делиться своей любовью.
Видно, шатким было задуманное кем-то однажды равновесие, и нельзя его было трогать.
Видно, держалось оно — то ли на детской обиде Языджи, то ли на неестественной тяжести Зиёдовой камышинки.
А вернее всего — на одном неразменном прощении, что должно оставаться внутри сердца, будто ненайденное, повисшее на границе яви и речи — слово.

 

21. МУДРЫЙ ХОД СИЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА

Известно ведь: разные притягиваются, равные друг друга сжирают. Политтехнолог Дукельский считал себя сильным, и в жены взял тихую ласунку из Шостки. Спокойная, как крейсер, в первый же год Алёнка избавила Дукельского от необязательных друзей, за следующий — от вредной привычки проигрывать деньги в покер… Имя сыну (Богдан) тоже придумала она.
Когда Дукельский ей наконец изменил, он точно знал, что это не столько протест, сколько мудрый ход сильного человека: неизбежное чувство вины перед любимой женой помешает ее раздавить, когда чаша терпения вдруг прохудится.
Сегодня Алёнка вышла на свободу («трёшка» за непреднамеренное двойное убийство), мы с Богданом ее встречали.

 

22. ДРОБИНКА В УТИНОМ ПИРОГЕ

Если поезд вдруг стал в тоннеле, потом всё-таки дёрнулся, и на станции «Сен-Мартен» ты встретил постаревшего, но узнавшего тебя Бастиана Тома, час проболтал о невозвратном, потом зачем-то поплелся за ним в уютное логово на Рю де ла Люн, где луковый суп ему готовит (вот хохма!) когда-то влюбленная в тебя толстушка Виржини, и спустя пару иллюзорных недель под знаком «дружбы домами» (какой к чертям у тебя дом!) получаешь от ее бесплодного мужа предложение оказать его семье некую донорскую услугу, то ты, конечно, подозреваешь во всём тот поезд (или тоннель?), отбросивший тебя в прошлое на 18 паршивых лет.
Вылавливай обломок зуба и неси его дантисту.

 

23. НА СТАРЫЕ ДРОЖЖИ. МЕТРОПОЛИТЕН

Человек, изготовившийся к быстрому профилактическому сну...
Человек, сочащийся гордостью за свою большелягую красавицу (он же — человек, пульсирующий ревнивой насторожённостью в отношении единополых наблюдателей)…
Человек, готовящая себя, словно форель: главное сохранить целостность оболочки...
Человек и человек (неопределенного пола близняшки) с общей на двоих книжкой, словно заключенные, меняющие по команде позу на тесных нарах...
Человек, наделенный редким умением по лицу читателя, цвету корешка и первым двум словам заголовка определить автора книги…
Человек, утешающаяся авторитетом Умы Турман, учредившей моду на большие ступни; маленькая хищница с тончайшими волосами до попы («вот на эту леску и лови!..» — зачем-то сказал однажды человек-рафинад)…
Человек, делящийся с соседом открытием: унитаз является прекрасным термосом, а мыло, если им долго не пользоваться, трескается от обиды…
Человек: «Ты даже картошку покупаешь плохую — из жалости, потому что никто другой ее не купит»…
Человек, мысленно сравнивающий тела чинар с дельфиньими...

Видел, как любовь зажигалась от страсти.
Видел, как любовь вспыхивала от трусости.
Видел, как любовь занималась от случайного секса.
Видел даже, как любовь загоралась от шведской спички.
Человек, ты всё понял: необходимо высечь внутри себя любовь к каждому, любовь к равному.
Ведь — вона! — нет среди них глупых; нет некрасивых; нет злых.
Но полюбить нужно глубоко, неисповедимо.
Иначе — будь ты проклят и съеден этим вздувшимся от твоего дыхания местом.
Этим покрытым испариной от твоих торопливых прикосновений временем.

(А можно подождать, пока зло осядет, утрамбуется, и образовавшееся пространство заполнится добром: борьба легкого и широкого с густым и тяжелым.)

Москва, 1995.

 

24. НЕ СО МНОЙ

Капризница, искусница (прирожденный мастер кусательного массажа), лакомясь у фонтана сахарной ватой, она произнесла членораздельно — не склеивая во рту воздушные звуки в липкое таянье: «Георгин — человек с когтями, представитель разрывающей толпы».
Есть даже запись: лимонным соком на турецкой монетке.
Но я-то помню, что на самом деле она сказала: «Мозжечковая работа! мозжечковая работа!»
Стало быть, цвет был не коричневый, а маркий; рука — не горячая, а влажная; и плавучий ресторан «Витязь» назывался «Бонтон».
Значит, и остальное (вся жизнь?) было иным: уходящим в воду не концами, а ставнями.
Всё повторилось, как и обещано, однако с лёгкими вариациями.
Кажущиеся [вначале] параллельными две прямые в конце пути друг друга уже не видят.

 

25. КРУГИ МАЙКЛА КВЯТЕКА (РЕКОНСТРУКЦИЯ)

1.
«Смерть нарушает временную последовательность: ты можешь вновь родиться у своей прабабки».
«Вот семь стадий умирания любви: ревность, жалость (к себе), ненависть, смирение (ложное), провокация, равнодушие, принятие».
«Мужское бесплодие подобно эмиграции в чужую страну: в обоих случая происходит подрубание корней, ведущее к вырождению — физическому в первом случае, культурному — во втором».
(Из дневника Майкла Квятека)

2.
Приговоренный к смерти бежал.
Вышел в Сеть — таково было его последнее желание — и растворился.
О подобном конце можно только мечтать — заслужил ли его Майкл Квятек?
Он принял душ, побрился, выпил стакан чая со льдом.
Back.
Присяжные вынесли единогласный вердикт.
Back.
Во время допроса он ничего не отрицал, но в содеянном так и не признался.
Back.
В ходе ареста я не обнаружил при нем ничего, что указывало на отношение Майкла к преступлению; однако во время обыска его квартиры мы нашли заколку для волос с отпечатками пальцев пропавшей девочки (Сара Бонэр, 13 лет); ее родители опознали предмет.
Back.
Майкла видели с Сарой возле мексиканской тошниловки на 3-й авеню; он был последний, кто общался с девочкой; о чем они говорили? — мы этого никогда не узнаем.
Back.
Он свернул на 3-ю авеню с 24-й улицы, где располагается юридическая контора; в кармане его куртки лежало бабушкино кольцо с синим камнем и надписью на идиш по внутреннему кругу.
Back.
Квятек получил уведомление из конторы Оскара Фукса-младшего о разводе.
Впоследствии Фукс-младший так охарактеризовал Майкла во время их встречи: «…из Квятека словно позвоночник выдернули — или позвоночник у него где-то в другом месте».
Back.
Обследование в клинике Метрополитэн-центр; результаты анализов: бесплоден.
Back.
Брак с 18-летней Флоранс Макдорманд.
Back.
Помолвка; кольцо с синим камнем на среднем пальце невесты.
Back.
Бабушка Майкла плывет из Европы в Америку на трехпалубном теплоходе — вместе с другими двумя сотнями беженцев; она беременна матерью Майкла.
Back.
Дедушка Майкла принимает решение и остается в Польше; он проживет еще пять месяцев.
Возможно, ему не следовало отправлять жену в Америку.
Возможно, она сгорела бы вместе с мужем и не рожденной дочерью (матерью Майкла).
Возможно, впрочем, что спаслись бы все, поскольку кольцо…
Back.
Дедушка Майкла получает в наследство от своей матери кольцо с синим камнем.
Это кольцо не дает мне покоя.
Для бабушки Майкла оно явилось пропуском в будущее: в Америке она несколько раз его закладывала — и всё-таки выкупала.
Для Майкла кольцо стало пропуском в смерть.
Возможно, он отдал его Саре Бонэр — в обмен на заколку для волос.

3.
В изъятом из его квартиры ноутбуке, наряду с записями дневникового характера, умствованиями о перерождении и времени, сохранилась история посещений сайтов и блогов.
Я просмотрел ее снова — уже после смерти Майкла.
Она полностью совпадала с теми страницами, куда он заглянул в последние минуты жизни.
Изо дня в день Квятек заходил на одни и те же сайты, иногда делал запросы в поисковых системах, вел журнал, который читали 76 «френдов»...
Я принес ему свой айпад ровно за час до инъекции.
Никакого отпущения грехов, никакого причастия — или как там у них это называется.
Майкл проверил почту, удалил спам, бегло просмотрел спортивные новости в сетевой версии «Нью-Йорк таймс», прочитал френдленту и добавил очередную запись в блоге.
Это был перепост чьей-то «новости» о Джулии Джексон, изготовительнице париков для домашних животных («Самые простые парики стоят 60 долларов, эксклюзивные — от 150 и выше»).
Да, еще он успел ответить на несколько комментов к этому посту.
«Вы не правы, на идиотах нужно делать деньги!»
«Тупик цивилизации, согласен».
Возвращая мне айпад, Майкл Квятек широко улыбался.
Он поблагодарил за оказанные услуги и вышел с легкой душой — готовый к перезагрузке.
Думаю, инъекция нашла счастливого человека — то есть абсолютно счастливого.

 

26. МЕРТВОЕ ЖИВОЕ

Обнял дерево — а оно мертво.
Пригубил воздуха — он мертв.
Раздвинул женщину — она мертва.
Выдохнул слово — мертвое оно.
Записал — стало еще мертвее.
Запомнил — мертвое, мертвое, мертвое.
Лег в могилу — и земля мертва.
Подумал о прошлом, подумал о будущем — пустое и мертвое, мертвое и пустое.
Встал, ощупал дух, понюхал тело — мертворожденное, мертвоумершее.
Даже мысль — и та мертва, потому что о мертвом, о мертвом.
И пришла любовь, и убила все мертвое.
И поставила меня стеречь это мертвое.
Почему меня? — живых спросите.
Налейте чаю.

 

27. СЛОВО ДЕРЕВА

«Буду цвести только для тебя!» — «Не обманешь?» — «Зови свидетелей».
Ха-ха, слово дерева.
«Ни одного червивого плода». — «Да ну!» — «Разрежь каждый».
Оёй! cлово дерева.
«Не послужу висельнику». — «Хватит уже!» — «Вот тебе крест!!»
Тук-тук. Слово дерева.

 

28. ДЖОРДЖО И ФОСКА

Уже почти полтора века
(а может, полтора года — какая разница?)
нет ни того прекрасного офицера,
ни той сказочно уродливой женщины.
Нет прелых листьев под ногами лошади,
разрежённого тумана возле развалин старой крепости.
Но вот начинает тепло моросить,
и хочется кадр за кадром
(как — помнишь? — осенью 90-го),
эпизод за эпизодом
проживать эту историю.
И всё потому, что однажды,
изменив состав атмосферы,
расположение предметов, иерархию смыслов,
уничтожив, как файл, прошлое,
их неумолимо и без остатка поглотило то,
что пасует зачастую перед своим именем,
ибо, как ты догадалась однажды —
какое единственное слово
невозможно в игре под названием
шарада?

 

29. «АКВАНАВТЫ»: СОБОЛЕВ И ЛОТТА

Он — доблестный акванавт, способный двадцать минут обходиться без лёгочного дыхания.
Она — ученый-бионетик, умеющая кристаллизировать человеческую память.
На двадцать первой минуте Лотта погибает в автокатастрофе; погибает невозвратно.
В поисках смерти Соболев отправляется на глубоководную станцию — вместо загадочным образом спятившего француза.
Там герою начинает являться Королевская манта, что-то настойчиво транслирующая на высоких, проявленных глубинами, частотах.
Соболев догадывается расслышать в ее речи морзянку.
Животное называет себя Лоттой и просит вернуть безличность.
Мозг акванавта отказывается верить в чистое совпадение; но еще сильнее страшится возможной связи между ушедшим во мрак прошлым и крылатой гостьей.
Во сне любимая является Соболеву в образе танцующего ската.
На шестьдесят третьей минуте именующее себя Лоттой чудовище приводит героя к обломкам самолета: «[это] был мой дом!»
Самолет принадлежит институту бионетики; Соболев находит в нем кристалл с матрицей памяти.
На металлическом обруче (оправе кристалла) — имя мертвой героини.
В переднем отсеке самолета — копировальный аппарат, отпечатавший в сознании Манты личность той, что взывает теперь к герою через границу времени и смерти; молит о небытии.

А теперь — в сторону.
В фильме множество прекрасных образов и фантазмов (гидрокомбовая оболочка акванавта, сенсолинг, расползающиеся по спирали бентарки…*), но они не в силах отвлечь нас от главного: это — история бессмертия, доступного каждому умершему.

*…И, конечно же, музыка, ставшая еще одним персонажем, еще одним зрителем — или как вам будет угодно.

 

30. НЕ С ТОБОЙ

То, что мы вкладываем в наше Дело, состоит из нескольких (неисчислимых) молекул.
Горсть соломы; гости на Пасху; «не запивать, а закусывать»… — этот твой, как его, Курбан Байрамович.
Ложка в меду должна стоять; бедность — это порок; запах цветущей липы… — Зоя, подруга Шахнозы.
Блистер цитрамона в пачке из-под «салема»; выход к морю; si vis pacem, para bellum… — я, Елена Обрезумова.
Лакрица во всех ее видах; самоубийство прадеда; танец Русалочки… — ты, сахарный тростник по имени Тимофей Ретюнских.
Ты видишь: вместе нам не быть.
Но секс мне пока еще нужен.

 

31. ЖЕНЯ ЛЫСЕНКО. ВОСХОЖДЕНИЕ

Вы всё придумываете что-то, а мне печатать.
Ага, в этом столько же правды, как в истории про некую Шаю, укравшую парня у Жени Лысенко.
Какой Лысенко? — правильно будет «какая», это девушка.
Да работала тут вот, на нашей кафедре, лаборанткой.
Ой, много не наливайте, я быстро пьянею.
Когда работала? Лет пятнадцать назад, я тогда была девчонка совсем, только устроилась.
В общем, молоденькая была…
И сейчас еще «ого-го»? Ха-ха, скажете тоже…
Это был мой первый рабочий день.
Накануне старшая лаборантка всё время говорила про какую-то Женю: «Женечка то, Женечка сё», я представляла себе эдакую всеобщую любимицу-красавицу…
Вообще все Жени — это нечто тёплое, полное жизни, да? — так мне всегда казалось.
Она вошла — я даже не поняла, кто это: меньше всего ожидала увидеть инвалида.
Шаткая походка, заплетающийся язык; ощущение, будто не совсем трезвая.
Голос резкий, на одной ноте, как бы навзрыд.
При разговоре лицо немножко «гуляло».
На крыску похожа: крупные зубы, несмыкающиеся губы…
Хотя позже, когда привыкаешь, лицо уже не кажется уродливым: девица как девица, обыкновенная.
Когда подружились, в столовку вместе ходили; я помогала ей с подносом.
Она еду брала двумя руками, будто варежки на ней.
А на машинке — бодренько печатала, знаков шесть в минуту.
Еще чёрная коса у нее была, толстая-претолстая...
Расплела однажды — «я дождь Шиона!» (я дочь Сиона) — а волосы длиннющие, с характерной такой кучерявостью.
Родители жизнь на неё положили (ДЦП — никому не дай Бог!); лучшие специалисты, массажисты, травами лечили, лошадьми; учителей нанимали…
Не знаю, как, но институт она кончила, к аспирантуре готовилась, про диссертацию говорила, хотела потом преподавать.
Мозги у девчонки были.
Ага, за мозги!
Всё-всё, мне хватит…

Потом появился этот Жора по фамилии Минц, студент.
Он диплом писал с элементами прогр-раммирования; ну, она помогала ему…
За деньги, конечно, не даром.
На кафедру к нам заглядывал, или она к нему ходила — по-разному.
С маман его общалась.
Та всё: «мой Жорик, мой Жорик», пылинки с него сдувала, о внуках мечтала.
Фотографии показывала, детские вещички Жорины откуда-то вытащила…
Мол, «детям, всё его детям достанется».
Тут-то с Женей и случился этот сдвиг.
Видимо, решила, дурочка, что маман на нее намекает: что внуков от нее ждут.
Потому и вещички эти, и альбомы…
Что ее в семью принимают, да?
Хотя, на самом деле, даже близко!..
Просто ни о чем другом его маман говорить не могла — только о Жорике.
Талантливый мальчик, гениальный мальчик…
Да и Жорик этот к Женьке ничего не испытывал — это ж надо было такое представить!
Он ей прямо сказал: у меня есть девушка.
Прихожу как-то, Женя сидит, в монитор уставилась, а монитор выключен…
Раскачивается, под нос что-то себе бормочет: «А менц мит а менц... А менц мит а менц».
«Женька, — говорю, — сдался тебе этот Минц!»
А она как заорёт: «Шая!» (кто такая Шая? может, Шана?)
И снова туда, в монитор…
Так и сидела, пока родители не забрали.
Уволилась Женя.
Я потом навещала ее пару раз в больнице, по пятому трамваю.
Она светилась счастьем.
Вот честно!
Ничего, кроме счастья, ее лицо не выражало.
Ага, спасибо…
Чокаться не будем.
А может, правильно, что всё так…
Любовь эта.
Она любила, понимаешь?
Ну, защитилась бы, ну, пошла бы в школу или институт, информатику преподавать… дебилам.
Они бы издевались над ней — так лучше, что ли?..
Не для нее такая жизнь, она достойна большего.
Но ведь и семейной жизни у Жени Лысенко быть не могло.
Зато любовь — осталась…
А Жора мой Шаю полюбил.
Не знаю такую.
Идите к черту.

 

32. ПРИВОРОТ

В первый раз, слышь ты, прокатило!
Мужа сильно не удохала, сразу пошла к разлучнице, как почечуй, нагрянула — в том и был первейший фехт, чтоб зараз прижать да взглядом приморозить.
Средство знала верное, от матери получила.
Готовила себя к жизни боевой, битве правой — и в школе против целого класса однажды стояла.
«Пошли», — сказала и пошла сама; секретуха эта следом плетется, ликом квёлая, носом шмыгая.
За церковный забор, к часовенке, привела; «вот клянусь тебе Христом Богом, зубами загрызу — и прощена буду!» — сказала, слышь ты, и домой эдак прямо — не оборачиваясь.
На другой день пришел, котяра, отбритый сикухой на веки вечные.
Та, что ли, потом уволилась подчистую…
И ладно — не затем мужика себе делала, чтоб с соплячками делиться…
Месяц на сухомятке подержала, для профилактики.
Вроде б угомонился, намарадонился.
Сама же приобрела мунитет, закваску неверия, проклятие бабье.

Но всё-таки — не удержала.
Десять лет тихушником прожил — ан новая моча мужчинке в мозг натекла; тут и краля залетная подоспела.
Не, «залёту» не было, был лабарданс, чистейшей приворот: на свежих сливках да на юной сдобе.
А говоришь: равновесие, гармонь… Не дает природа, слышь ты, бабе второго шанса, сливает, как остывшую мыльную воду.
…Завалилась прям домой к молодухе, та дверь отпёрла, а сама пошла-пошла — да на пол села, делайте, мол, што хотите.
Пришлось самой ретировать до дому, не убивать же, в натуре.
Подарила мужу мангуста; он давно просил кошечку, но фехт же не тот: кошек вон полон двор…
А он всё равно с работы — к той, трижды в неделю, вроде как и рыбка, и бананчик.
Пробовала, грешным делом, психологию подпустить.
«Она тебе свои крови в борщ подливает!» — «Да она вообще не умеет готовить».
Во был удар: соперница не умеет готовить.
Думала: ему мамка нужна; оказалось — дочка.
Стала зазнобе этой являться по ночам: сперва грязным речным потоком, потом высохшим донышком с острыми, как бритва, камнями.
И состарила молодуху.
А он всё равно — ни туда, ни сюда.
«Люблю, — говорит, — вас обоих, и всё тут».

В конце концов, поделился мужик надвое: будто сквозь зеркало прошел.
Один вернулся, навеки воротился; другой остался у той, совсем остался.
И скончался: не этот, а тот, второй, слышь ты, — погиб в подворотне: от убийцы на роликах.
…Мой тоже меня как-то, вроде в шутку, «широкой масленицей» обозвал…
Толстухой, слышь ты!
Ну, я ему.

 

33. ТЁЗКА

Редкая у него фамилия: Васнецов.
Имя тоже редкое: Серёжа.
Единственный ребёнок в семье, мальчик стал жертвой неограниченной любви и безупречного воспитанья.
Строго-настрого запрещалось употреблять во время обеда слова «мышь» и «семена» (как портящие аппетит).
От армии Серёжу освободила травма роговицы, никак не сказавшаяся, впрочем, на способности видеть безвкусно подобранные элементы одежды («Кто та-а-ак носит?! Ты видела это сочетание цветов?..»).
Модельером он, однако, не стал; а стал мастером педикюра.
На время солевых ванн, шлифовки пяточек до состояния шёлка и обработки их чудесными немецкими кремами Серёжа включал картину «Любовь и голуби».
Клиентки уходили в слезах: через раскрывшиеся поры душа познавала катарсис.
Такова экспозиция.

Теперь собственно сюжет.
Пропитанный чудовищным Kenzo клиент просит включить новости второго канала.
Серёжа поневоле слушает репортаж:
Сергей Васнецов, призывник из города оружейников Тулы, покончил с собой в туалете поезда, по дороге в дальневосточную часть; повесился на солдатском ремне в состоянии глубокой депрессии по причине разлуки с домом.
Мать показывают, невесту солдатика: не мог он этого сделать, это ротный во всём виноват.
Зачитывают текст последней эсэмэски Васнецова: «Света, ничему не верь, я к тебе вернусь».
Родители настояли на вскрытии гроба, нашли гематому над левой скулой самоубийцы.
…Придя домой, Серёжа, как заворожённый, смотрит найденный в сети любительский ролик.
Вот сцена прощания на вокзале: обритый солдат прижимает невесту; он красив, он могуч, он вернется…
Вот он уже в гробу, и мать расстегивает на сыне пиджак, рубашку; она показывает оператору грубый шов от паха до подбородка, след обязательной аутопсии…
Она уже не плачет, но лишь взывает к правосудию.

Что дальше? [Отметь лучший, с твоей точки зрения, вариант.]
1. Серёжа Васнецов отправляется на Дальний Восток, в ту самую часть, куда был приписал Сергей Васнецов; там он собирает доказательства в пользу версии о самоубийстве.
2. Серёжа едет в город оружейников, приходит к матери погибшего солдата и заменяет ей сына.
3. Серёжа приходит в военкомат и признаётся в подкупе офтальмологов; его обривают наголо и отправляют в Чечню — служить Отечеству.
4. Серёжа меняет имя, фамилию, влюбляется в кутюрье и уезжает во Францию, где парламент вот-вот одобрит законопроект об однополых браках.
5. Серёжа кончает с собой.
6. Серёжа принимает непростое решение: перемотать страшный фильм на начало — и не смотреть.

 

34. ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Это — еще одно, дополнительное, время, не участвующее в линейном поиске Участи: внутренний кармашек чужого плаща.
Дед умер легко, словно отлучился за кефиром.
Единственное, что позволил себе вступивший в наследство Внук — это перестелить полы, стоптанные в мышь.
Найденная в затёмках трухлявой древесины почтовая марка 1861 года оказалась негашёной.
Пират в Таврическом с пакетом из-под водки «Алгоритм» отвалил за марку два килограмма ценных бумажек с изображением Муравьева-Амурского.
Внук бросил случайную работу в случайном офисе, выкинул из головы случайные имена.
Принялся яростно проживать, наматывать прежде казавшиеся чужими поприща.
Аргентина, Австралия, Ангола…
Приобрел несмываемый загар, манеру щуриться без уничижения.
Барселона, Брюгге, Бали…
На исходе третьего года алфавитной эскапистики вернулся Дед.
(Был срок, да истёк.)

 

35. ВЛАДИМИР-ДЖАХАНГИР. «ХВОСТ МЫША»

Накануне приснился коан:
— Перед тобой клетка с мышами: мышь красная, мышь черная, мышь голубая, мышь оранжевая и 16 белых. А еды у тебя мало. Кого ты в первую очередь накормишь? Правильно: красную, оранжевую, голубую и черную — чтоб наверняка знать, что этих ты накормил. Не так же ли поступает с нами Бог?
— Богу всё равно, какого мы цвета.
— Ты ошибаешься уже в том, что приписываешь Богу свое отношение. И свою неразборчивость.

Сначала назвали Джахангиром, что означает Повелитель Вселенной.
Рос болезненным, рахитичным, перенес две операции, воспаление легких.
Зато научился плести из капельниц браслеты и обереги.
В четыре года поменяли имя — документально, честь по чести; придет Ангел Смерти: где мой Джаник? — нету Джаника, есть мальчик Вова.

В восемь лет открыл закон: случается лишь то, ЧТО НЕ УЧЁЛ.
Иными словами: того, о чем помыслил, что сумел вообразить, наверняка не будет.
Или будет — но потом, и всё равно неожиданно, словно бы случайно.
Лук со стрелами-присосками не подарят на день рожденья — но купят после удаления двух молочных зубов (магазин «Радость» — в соседнем с поликлиникой доме).
Значит, главное — не думать, не измышлять.
Хотеть не вредно, но глупо.
А еще можно попробовать (двенадцать лет) перебрать в уме все худшие варианты, исключить их, как отыгранные карты; проиграть в голове будущие ходы противника.
«Да и нет не говорите, сахар с перцем не берите…».

Эту единственно возможную игру с Богом он назвал «Хвост Мыша».
Бывали исключения.
Например, несмотря на Допущение, бабушка всё равно узнавала о пропаже банки компота.
Правда, не через неделю — благодаря учету и подсчету, а в тот же вечер — обнаружив под слоем изорванных и скатанных в комочки тетрадных листов в мусорном ведре осколок стекла величиной с сазанью кость.
Исключения бывали, но всякий раз оставалась лазейка легкой, не учтенной, раздвоённости.

В пятнадцать изобрел способ мечтать втайне от самого себя.
Стремительно забывать примечтанное — прятать во времянку сознания.
И катиться, между тем, в уготованную лузу.
Нежданная потеря невинности — результат именно этого ментального завоевания.
В тридцать — усовершенствовал механизм, научившись неожиданно менять цель и возведя любое желание в ранг некой переменной величины.
Соединил реку Гераклита с математической функцией.
Вынул из будущего само понятие назначения.
Подобно тому, как багажник автомобиля подчас используется в качестве барной стойки («накрытой поляны»).

В сорок два Механика «поползла», словно ветхая ткань — не по швам, но в самой своей истончившейся структуре.

…Принимая завтрак, вдруг в голос произнес, видимо, обращаясь к давнему своему Партнеру: «я умру от старости» (есть такая хитрая, «мамина», формулировка).
Между тем, последняя — беспроигрышная — комбинация вызрела, словно семя, запахшее вдруг общим происхождением с каждой морской тварью.
В стерильной от чужого присутствия квартире запер все окна и форточки.
Над диваном висит порожняя полка (недоумок-сын вывез всю детскую библиотеку): сам когда-то отмерял расстояние, вкручивал двухдюймовые саморезы…
Подергал — надежная конструкция, на такой можно вешаться (улыбнулся).
Снял ее — слегка приподняв.
Миллиметром выше деревянных дюбелей с торчащими саморезами проделал дрелью два глубоких дупла: одно диаметром с мизинец, другое — с безымянный левой руки.
Вернул полку на место; хорошенько пропылесосил диван и вокруг.
Стал таскать из соседней комнаты книги, в основном, альбомы по искусству: пятьдесят изрядных плит.
Устанавливая очередную глыбину, вслух произносил Упредительную мантру: «сей-час… вот сей-час».
Мантра «работала»: битком раздувшаяся полка держалась, как последний магометанин.
Когда разноцветные плиты образовали поверх полки высокую пирамиду, Джаник прилег на диван, закрыл глаза и произнес Разрешительную: «ЭТО СЛУЧИТСЯ НЕ СЕЙЧАС».

На внутреннем экране вспыхнула и задрожала двоящаяся картинка: ранняя осень, 1979; первый в жизни подземный толчок (телевизор показывал «Зиту и Гиту»).
И отец — прежде чем навеки исчезнуть, — то ли стоит на стуле, то ли висит на воздухе.
Он держит ладонью сервант, а второй — фарфоровую статуэтку с идеальной симметрией вместо груди…

Стрела с присоской чмокнула, сердце лопнуло почти бесшумно, как баллон с компотом от температурного перепада.
«Переиграл…» — подумал Володя, это он действительно успел подумать...
Кто — кого, я выяснять уж не стал: меня ждала дуњевача — великолепная айвовая ракия с козьим сыром в коробочке из-под козьего сыра.

 

36. КАМЕНЬ

…брошенный борзым подростком, попал в верхнюю, затылочную область позвоночника.
В больнице продержали неделю; при выписке дали совет не перенапрягаться: поменьше умственной деятельности, побольше свежего воздуха.
Впервые за тридцать лет супружества остался ночевать у мамы.

«…Равиль, мамы нет уже три года; что ты там будешь кушать?»
«Тут всё есть, Раюшка была, оставила».
«Скажи ей, чтоб навела порядок: вонь от этих кошек…»
«Скажу, скажу…»
Спустя неделю стало понятно: нужно забирать самой.
Зарядившись ядом против Раюшки и толерантностью к разного (подчас неожиданного) рода живности, отыскала в Старом городе облупленный забор с глухой калиткой.
Спустя еще полтора часа настала определенность: ТАКОЙ не нужен — а был ли другой? — теперь и не скажешь.
Проветрила дом, сходила на базар, принесла продуктов, бритвенных станков, моющих средств…
Чем еще помочь? — нужно думать о живых.
Ушла, испытывая почти облегчение — как однажды, покинув стены школы, потом — института, потом — вросшего в костную ткань конструкторского бюро.

…Изумился возможностям скрытых пространств, населенных гордыми своей бессмертной оболочкой существами.
Отключил телефон и электричество, вернув предметам естественное освещение, а организму — биологические часы.
Неподвижный ход вещей — такова была программа, которой не было.
На закате спускался в подвал, на рассвете вышагивал чердак.
Совершал обход деревьев (числом пять), принюхивался к складкам и морщинам, слизывал смолу.
Уступил древнейшему инстинкту бездумия, беспамятства, бесконца.
…И долго еще сидел, прислонившись к полусгнившему косяку, на два пальца не доставая пепельной макушкой алой отметины «Раюша 11 мес.» и синей «Равиль 1 годик».

 

37. ИОСИФ ЭСХАТОВИЧ СУЭТА. «ТАРРАКАТ-МАРРАКАТ»

Они были настолько похожи, что я с трепетом ждал, когда мать повернется ко мне левым профилем: такой же ли там резаный шрам, какой я видел у ее дочери.
Из купе проводника пахнуло белыми лилиями: с детства ни одни похороны не обходились без этих лопнувших колоколов, без душащей этой красоты…

Прошлую ночь я провел в палате сына; не выпуская моей руки, он говорил про необходимость стричь ногти, ибо в них скапливается энергия разрушения.
Я привёз ему иконку святителя Иосифа Песнописца, а также записочки от Каролины Карловны и Серафимы Августовны.
Накануне к нему приходил какой-то чернобородый: Иосиф принял ислам, сказал, что зовут его теперь Юсуф.
Иногда мне казалось, что это я его сын, неразумный и слабый.
Он утешал меня: мол, не такое бывало, не такое еще будет.
А я пытался представить шипящий реактор, запах смерти, но чувствовал только лилии, лилии, лилии.
Радиация не имеет запаха.
Может быть, время так пахнет.
И теперь оно сжалось, съежилось: вчера было Первое Сентября и костюмчик Маленького Мука, а сегодня сын, чтобы не обидеть меня, кладёт мою иконку под подушку и учит меня не бояться темноты.

…И я представил себе такой мир, в котором дети наследуют от отцов не только черты, походку, голосовой тембр…
Нет ничего в них того, чего не было бы в нас.
Мы находим — они закрепляют и развивают; так мы сами утвердили и умножили дары наших отцов.
Как по прямому проводу потомки получают музыку, услышанную предками.
В нас нет НИЧЕГО, что не проявится однажды в них.
И, возможно, теперь, когда его нет, мой черёд наследовать от сына память о терракотовых изразцах на круглых, как вертикальные тоннели, башнях.
О звуках, перекрученных в жгут и, словно ключ, отверзающих ворота Покорности.

 

38. БАНДАЛИК

…И ровно в полдень мы тронулись в путь.
На мне было стеганое атласное одеяло,
Напомнившее чапан, в котором я когда-то женился,
И, словно в дополнение к этой синей памяти,
Два пушистых зверька с белыми животами —
Я и моя жена — сопровождали процессию до поворота,
Где начался встречный поток автомобилей,
Где начался встречный поток жизни.

Незнакомые люди забывали, куда шли до встречи со мной,
Они выходили из машин,
Они говорили детям: «Ты иди, я догоню»,
Они пристраивались спереди —
В единственную на земле очередь,
Начинавшуюся не с хвоста, а с головы, —
Чтоб хотя бы метр пронести мои носилки,
Чтоб хотя бы на минуту приобщиться к шествию.

Мы двигались вдоль пустынных трамвайных путей,
Которые через месяц разберут:
Уже теперь они напоминали йодистую сетку
На спине вчерашнего пневматика,
Однако ни один из моей свиты
Не пересек границу мелкого гравия.
Через час мы прибыли на место
И возблагодарили Бога, что путь окончен,
И возблагодарили Бога, что путь — был.

Никогда еще мы не были такими зрячими, такими чуткими.
И хотя я не мог приложить ладони к своим ушам,
Я видел, как это сделали все до единого
Мои попутчики, мои советники, мои незнакомцы.
Потом подходили к крану и полоскали руки.
И не было полотенца. И стряхивали капли,
Пробуждая мириады чертей, бесенят,
Которые — кому могли повредить?

Наконец, меня поднесли к моей келье (землянке),
И человек — кажется, мой сын, кажется, мой старший сын —
Помог мне в нее спуститься.
Он придерживал мое почти невесомое тело,
Покуда оно занимало место в выложенной кирпичом нише,
Он бережно меня посадил, приобняв напоследок,
Он сказал: «До свидания, папа»
И оставил меня с моей мыслью — один на один.
А еще он сказал: «Бандалик» — или это была моя мысль?
Бандалик, дорогой мой.
Бандалик, мой самый счастливый день.
Бандалик, мое пешее солнце.
На-най, на-най,
Бандалик!

 

39. СГОРЕТЬ ИЛИ ЗАКОПАТЬСЯ

«Хоронить будете или… кремировать?» — услышал от батюшки перед самым отпеванием.
«Хоронить», — услышал с облегчением.
Значит, будет еще немного времени.
Значит, времени еще — до Всеобщего Воскресенья.

«Ну, все хотят в землю, будто в космос!»
«Нет, я, к примеру, хочу в воду: под бой барабанов — под вздернутым Андреевским крестом…»
«А есть вариант: родиться индусом.
Тогда — и сгореть, и в воду.
Можно поплавать, потом закопаться.
Или — закопаться, потом (через тыщу лет) — развеяться хамсином».
«Выстрелите мной из пушки! Повыше, в небо.
Земля забита до отказа.
Того гляди, откажется принимать, начнет выталкивать…»
«Скормите меня тундре! Принесите меня Тенантумгину.
На высоком дереве положите. Нету дерева — так оставьте. Буду лежать, обдуваемый морем. А потом стану монялом в желудке умкы. Убейте — и съешьте».

«Что вы молитесь ему? Это всего лишь тело! — голос батюшки сквозь снежную курпачу. — Душа его далеко».
Живот болит.
…А вот не верю!

 

40. ГОЛОСА
«Круг вращается, сверху мне видно все».
Аушвиц. Биркенау.
«Я слеп и я глух, но вот нос, как выключить нос?!»
Аушвиц. Биркенау.
«Люблю кладбища, здесь так хорошо дышать».
Аушвиц. Биркенау.
«Э-э… Маленькая подробность: у нее было три соска».
Аушвиц. Биркенау.
«Я из семьи лилипутов, мне повезло».
Аушвиц. Биркенау.
«Раньше бесконечность меряли песком, теперь волосами».
Аушвиц. Биркенау.
«Зеленый — цвет кожи, красный — травы».
Аушвиц. Биркенау.
«Природа простит и это, простит и тебя».
Аушвиц. Биркенау.
«Мысль враждебна и лжива — чувства честны».
Аушвиц. Биркенау.
«А я ничего не чувствую, позвольте тут переночевать».
Аушвиц. Биркенау.
«Рядом прокат велосипедов, пешком тяжело…»
Аушвиц. Биркенау.
«Смотри-ка: лисы! Вон, вон побежал!»
Аушвиц. Биркенау.
«Чем они тут питаются, птичьим молоком?»
Аушвиц. Биркенау.
«После смерти душа вселяется в нас».
Аушвиц. Биркенау.
«Свобода — зачем? Мы едем в Семикаракоры!»
Аушвиц. Биркенау.
«Растет моя вера, жалость сходит на нет».
Аушвиц. Биркенау.
«Об этом невозможно больше говорить».

 

41. МЫСЛЬ КАК ДИРИЖАБЛЬ
бойтесь желаний юности, ибо — сбудутся
как я умер — не важно; важно, почему я до сих пор жив
раньше я ее вырабатывал, а теперь она поступает — импульсами, через пробелы, словно скамейки в парке
давешний флейтист в метро, он бесконечно теребит зачин скерцо из второй сюиты Баха — как бы по кругу, только круг похож на торт с выеденной четвертью
(фокус в том, что пассажиры успевают пройти мимо ДО начала «второй цифры», поэтому она не нужна)
вот и подсказка: исключаем всё ненужное
(телефонные кабинки помните? — это ведь я придумал, чтобы трубка вешалась не на один штырек, а на два)
к чёрту память — только мысль, мысль на будущее
мысль рождает мысль, подобно тому, как ребенок просыпается от собственного плача
то, что может пригодиться, то и крутит жернова
в остальном отказано, особенно в памяти
жизнь без памяти — как воображение без вкуса (спасибо Гёте!)
но мне оставлено одно воображение
я это понял только что, в 20 часов 36 минут 59 секунд
подбросьте мысль — продлите жизнь

так
спросить у мамы размер брюк; и, наконец, запомнить: вряд ли он уже поменяется
так
додумать про: глаза огня, ноздри воздуха, губы воды… что там еще? — борода земли (откуда это? — не важно, думай вперёд)
так
когда человек голодает, он ущемляет собственное воспроизводство, животные в этом случае поступают обратным образом
(додумать: и в животном мире и в человеческой истории есть примеры, опровергающие данный тезис)
так
у мужей, ходящих «налево», вырастают сильные дети (додумать)
так
воздушный змей без привязи к полёту не способен (спасибо, мальчик!)
так
зверя можно гладить, но ни в коем случае кормить — от этого он теряет нежность (что за чушь?)

наверно, можно и про чушь
покуда мыслю — не исчезну
неужели я первый?..
этот воздух, убывающий с каждой случайной памятью
этот парк, до которого вдруг сузился мой маршрут
но почему здесь?
думай
тридцать лет назад вот на этом мосту
нельзя! отказано
нет, в роще, это было в той роще
отказано, идиот
войско черной ольхи
отка…
утки утки

запомнить на будущее: съемочная группа с софитами и штативами при ближнем взгляде оборачивается стайкой дворников с мётлами и в жилетках

[20.37, Коломенское. Температура воздуха +17°C, давление 742 мм рт. ст., влажность 95%., скорость ветра 0 м/с.]

 

42. ЛИ ЧАН ДОН: «ПОЭЗИЯ»

Миджи Ян записалась на курсы поэзии.
Великих задач Ён-Тхэк Ким, учитель, перед учениками не ставит: нужно придумать ОДНО-ЕДИНСТВЕННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.
«Писать стихи — это вспоминать о матери, которая распухшими руками моет белый рис на рассвете зимнего солнцестояния».
Миджи, ты слышишь постук древних булыжников? — это земная кора, пробужденная твоей нелепой затеей, готовится уничтожить всё, чем ты прежде пленялась, особенно камелии и садовые циннии.
(События вяжутся заблаговременно, но их время включаем мы сами.)
«Когда-то я умела хорошо затачивать карандаши; я всем своим братьям и сестрам затачивала карандаши».
Итак, слово произнесено, Миджи, механизм запущен.
Вот немеет рука, но это ерунда, нужно лишь упражнять ее бадминтоном.
Вот из памяти выскакивают существительные, а вот — глаголы, но первые (как их?..) важнее, не правда ли.
Вот босая женщина села на проезжей части: ее 16-летнюю дочь нашли в реке Хан, быстрой и холодной.
Вот внук твой повинен в смерти этой девочки, и нужны пять миллионов вон, которые утешат несчастных родственников Аньес Хи-Джин Пак.
Вот немощный старик, которого ты купаешь по вторникам и четвергам, хочет твоей любви, ощерившейся, словно бальзамин с накрашенными ногтями...
И всё это — ради одного-единственного стихотворения?!
«Мужчины запрещали мне улыбаться: когда я улыбалась, они сходили по мне с ума».
Выход подсказан последней причудой памяти: нужно взять — и позабыть «что-то плохое», а именно — события времени.
Потому что долг перед смертным миром исчислен и исполнен.
Остался неизбывный долг перед его красотой.

 

43. МАРТА И КОМПОЗИТОР
(либретто)

1.
Сначала она стала моей вдовой, потом я стал ее вдовцом.
Мне нужна была ее молодость, эти позвоночки, с легкостью проглатываемые косточки; эти звонкие молоточки в животе.
Ей… что нужно было ей?
…Мужчина исследует реальность (и себя как ее часть) — при помощи того дела, которое он выбрал.
Женщине надо лишь выбрать мужчину, который и есть главный инструмент ее исследований.

2.
Всё началось в «Клубе Юных Сердец» — так я мысленно окрестил изысканное собрание, о котором речь впереди.
Я пришел к своему старому, в третий раз женившемуся, приятелю Густаву: новая жена была ровесницей его младшей дочери; они могли стать подружками, если бы не тщательно скрываемая зависть последней.
Другие гости мне были незнакомы, однако нечто общее между ними заставило мое сердце трепетать и злорадствовать, как ошибка — или насмешка — Дирижера.
Гостю номер один было шестьдесят, его жене — двадцать пять.
Гостю номер два — около шестидесяти, его жене едва ли исполнилось двадцать пять.
Гостю номер три — сильно за шестьдесят, его жене — гораздо меньше двадцати пяти.
И так далее.
Дом моего старого приятеля Густава оказался тем редким местом, где ему и его друзьям не нужно было болезненно подчеркивать степень родства со своей половиной.
Каждый из них чувствовал себя настолько хорошо, насколько может человек, нашедший идеальную мелодию для поддержания тонуса — и вынужденный этой мелодии соответствовать.
Они приобрели бессрочный абонемент в театр переливания крови; молодое вино жертвовало собой старым мехам.
Всех жён Клуба отличала принадлежность к некой таинственной касте, суть которой умещается в одно слово: предназначение.
Видимо, есть во вселенной такое место, где их производят и выращивают по индивидуальному заказу.
«Ее волосы пахли, как новенькая офисная мебель», — описывал Густав свое первое свидание с юной женой.
«И ты… не ревнуешь?» — «Ничуть! Ее красота — как тележка из супермаркета. Она практична и узкофункциональна. Красть такую — бессмысленно».

3.
Мне исполнилось пятьдесят девять; я был женат лишь однажды, на первой скрипке национального оркестра, однако успел об этом прочно забыть…
Лишь ее голос — высокие тембровые модуляции — не выдуваются из памяти никакими звуковыми колебаниями.
Ее ревность иссушала нижние слои души, орошая верхние тайной радостью.
Так привязанность входит через гнездо, а выходит через рот.
Бывает, скажешь такое, после чего уже любить не можешь — разве той любовью, что зовется ненавистью.
Это делало обоих сомнамбулами: пряжа памяти о мелких взаимных предательствах — наиболее прочная.
Когда она впервые назвала меня «бездарем», я понял, что она ревнует теперь даже к той музыке, что я пишу (или не пишу).
Сначала я казался ей лучше, чем я есть; потом в одночасье стал чудовищем.
Интервал между тем и этим был слишком велик — это и разорвало нашу связь.
Первая скрипка ушла от меня к тромбону — возможно, теперь она ревнует его к флейте-пикколо.
«Обретая независимость, теряешь свободу», — рассуждал я — уж и не помню, на чей счет: кого из нас двоих это касалось больше...
Какое-то время мне, признаться, не хватало ее сумасшедшей ревности — блеска кошачьих зрачков в темноте на фоне подсвеченного луной окна.

4.
Вскоре после того вечера у старого приятеля Густава я вступил в Клуб, принципиально, как вы понимаете, открытый: степень риска каждый определяет сам.
Иными словами, я женился на Марте.
Она была юна, словно кинематограф в 1900-м, когда лишь музыка задавала тональность действию.
Ее волосы пахли, как песня Сольвейг; ее подмышки сочились абрикосовой нежностью окарины.
И хотя эта музыка звучала всегда, — партитуру следовало еще хорошенько прописать.
Дочь моей полуграмотной хозяйки, Марта не получила достойного образования: единственным ее наследством стала глухота — не частичная, как у матери, но абсолютная.
Впрочем, на внешности это никак не отразилось.
Усилие, совершаемое слабослышащими людьми, тщетные попытки проникнуть в звуковое устройство мира накладывают на лицах свой отпечаток — из любой толпы их можно выделить по характерному мимическому напряжению.
Абсолютная глухота освобождает от искушений такого рода: человек изначально воспринимает мир другим местом, его слуховой аппарат атавистичен, подобно мужским соскам или глазам у пещерных рыб.
Ушки у Марты были крошечные, детские — впрочем, я ведь и взял ее еще совсем ребенком.
Да, раньше всего остального я полюбил эти ушки.

5.
Мир женщины открывается нам не сразу.
Взять географию женского тела: по мере взросления, мужания, старения, мы странным образом кочуем по нему, совершая свои главные открытия подчас лишь к середине жизни или позже — от светящейся пары куполов, через колокол бёдер с их потайными ходами, вниз — к рельефной, словно плод айвы, чашечке колена и напоминающей фигуру ферзя щиколотке — наконец, к вылепленной из вечернего гипса стопе с аппликатурой пальчиков, аккуратной лесенкой, восходящей к пан-флейте, или индейской сампоньо…
Потом в нас пробуждается интерес к спине и шее, к лопаткам и ключицам, ушам и ароматной структуре женских волос.
Id est — преодолев экватор и спустившись к мысу Доброй Надежды, мы снова движемся вверх, через нулевую параллель, к областям таинственным, неизведанным…
Самые отважные продолжают свой путь к сердцу великой пустыни.
Так, приобщаясь в юности и зрелости к музыке, мы путешествуем от сладостного Моцарта через горчащего (с кислинкой) Чайковского к пряному Стравинскому — и назад, к маэстро И.-С. Баху, в котором сгущены все краски и ароматы, скрупулезно собираемые в поздних эпохах.
И вечно пребудет с нами этот круг, и вечно мы будем в этом круге.
Моцарт, Чайковский, Стравинский, Бах…
Моцарт, Чайковский, Стравинский, Бах…

6.
В какой степени ты влияешь на женщину — такова степень ее любви к тебе.
«Почему ты на мне женился?» — «Лишь то открытие ценно, которое мы делаем без чьего-либо влияния; я был первый, кто тебя открыл».
Марта не слышала свой голос, не могла им управлять, поэтому долгое время стеснялась открывать рот.
«Я фальшивлю?.. Мой голос портит твой слух. Прости, прости меня!» — читалось в ее жалобном взгляде; я что-нибудь всегда говорил — чтоб этот взгляд оправдать.
Действительно, голос Марты жил отдельно от всего остального, высота каждого тона была спонтанной; хрип старой пластинки и петушиный клёкот, бульканье кислородного пузыря и стон несмазанных качелей — всё это никак не сочеталось со смыслом и настроением произносимых слов.
Я учил ее регулировать громкость — и всё реже пугался внезапно прозвучавшей фразы.
Впрочем, без особой нужды она не говорила — чаще писала на специально купленной бумаге.
Ее детский почерк меня умилял, в нем чувствовался — в отличие от голоса — ее характер, ее наивная, самоотверженная душа.
«Какая у тебя музыка?» — она рассматривала мои нотные рукописи, пробовала их перерисовывать.
«Вот такая», — отвечал я.
«Краси-и-ивая!» — Весь мой мир, мир музыки, непостижимый и огромный, заключался для Марты в этих клюшках для гольфа (так увидел однажды нотное письмо старый приятель мой Густав).
Время маленького человека исчисляется бесконечными секундами и минутами, поэтому взрослый с его часами и сутками кажется ребенку более мужественным, стойким; такого человека можно уважать — даже если на самом деле он суетен и ничтожен.
Если бы Марта услышала мою музыку — во что превратилось бы ее благоговение?..

7.
Музыка стала куда-то исчезать.
«Я боюсь за ребенка: вдруг он будет… как я?..» — «Ты права, мы должны об этом подумать, всё взвесить…»
Возможно, ребенок родится нормальный, вероятность — три к одному (подсчитал мой старый приятель Густав).
Но, положа руку на сердце, — не того я боялся, отправляя Марту к врачу.
Я знал, что ребенок испортит всё дело: будет рвать ноты, на несколько лет разлучит меня с музыкой.
В мои годы это — непростительное расточительство.
Когда-то, очень давно, я принес себя в жертву: я могу любить всё, что не мешает мне улавливать музыку.
Я могу любить Марту, ее ушки, ее пальчики; я могу любить даже себя — если это не мешает мне жить музыкой.
Такая любовь не дается даром, такая любовь требует отреченья.
Я любил музыку слепо — я просто ничего другого не слышал.
Она прорастала к музыке из капсулы своей глухоты — потому что любила и слышала меня.
…И ребенка не стало.
«Ручеёк, мы посвятим себя Служению — во имя прекрасного и вечного Искусства: ты и я».
«Варакушка, я напишу такую Музыку, которую услышат камни!»
«Вот увидишь, Дудочка, это будет…»

Моцарт, Чайковский, Стравинский, Бах…

Моцарт, Чайковский, Стравинский, Бах…

Музыка стала исчезать.

8.
«Ты глухая — я нет; мы не можем больше ЭТИМ заниматься…»
Хорошо».
«…ЭТО усредняет, приводит нас к общему знаменателю… куда ты смотришь? — читай по губам».
«Что такое знаменатель?»
«Не важно! Ты… ты заражаешь меня своей глухотой…».
«Хорошо, любимый».
«Хватит говорить! пиши вот здесь…
Ты меня убиваешь, ты высасываешь из меня остатки звуков, ты выскребаешь их цангом своей гусиной нежности.
Я глохну, понимаешь? Не как Бетховен — на другом… более тонком уровне — я глохну.
Я не слышу музыку!
Чтобы вернуть ее, я должен умереть — как евангельское зерно умереть, слышишь?
Это не та бумага!
Не пиши ничего!!
Просто читай по губам: я должен умереть».

И я умер.

9.
И я воскрес.
Не сразу: интервал оказался слишком велик — инструмент разорвало на куски; теперь их необходимо было собрать…
Это будет мое последнее сочинение, решил я, — всё, что я когда-либо слышал, все краски и ароматы, прошлое и будущее, — сольются в едином световом потоке.
Я назову его — Утренний Реквием.
Я назову его — O sacrum convivium.
Глухота парализовала чувства.
Необходимо еще одно усилие, встряска или вспышка — последняя, быть может, страсть: мучительная, сомнамбулическая, уносящая под самый купол, туда, где скапливается и оседает божественное дыхание органа.
…Марта, Марта, она готова была уйти, а потом вернуться — по малейшему знаку, по «стодвадцатьвосьмой» паузе.
Все формы ухода и возвращения были опробованы, все — за исключением одной...
Она не оставила ничего — ни письма, ни клочка бумаги с несколькими корявыми значками.
Сперва убила, потом умерла сама.
Но я разгадал ее уход.
Она посвятила себя без остатка моей музыке.
Ибо только жертвой покупается величие.
Я не учил ее жертвовать — этот дар был ей дан с рожденья взамен способности слышать…
Вспышка удалась, я подброшен к самому Источнику.
Марта, я умею быть благодарным.
Я воскрешу тебя: сначала в музыке, потом — во плоти.
У меня есть План.
Я напишу наш Реквием: я создам подробную партитуру величайшей литургии (двойной состав оркестра, смешанный хор, большой орган, волны Мартено…), я дам ей твое имя, я замешаю в нее твою любовь, твою жизнь, твое рождение и твою смерть…
Наш Реквием никто не услышит, кроме тебя: он никогда не будет исполнен, я сожгу партитуру, я принесу свою жертву, ибо только жертвой покупается воскресение — идея не новая, правда?
Ты сядешь рядышком, мой Ручеек, я буду перебирать клавиши твоих рёбрышек и клапаны твоих позвонков, целовать пан-флейту твоих пальчиков — и моя жизнь до капли перетечет в тебя, в наше будущее глухое дитя с маленькими ушками и огромными умными глазами.

10.
Утром приходил заказчик, ругался: еще на прошлой неделе я должен был закончить чистовую рукопись его концерта для волынки; один из трех экземпляров он забраковал за неаккуратность — придется переделывать, иначе не заплатит.
Концерт, между нами, слабенький: я бы усилил роль духовых, одну часть выбросил бы совсем (в ней, собственно, я и наделал большую часть помарок), да и волынку — что за пижонство? — поменял бы на двойную окарину.
Будь я композитор.
…Клуб я посещаю регулярно, хотя эти самодовольные болваны начинают меня раздражать.
Мой старый приятель Густав женился в четвертый раз.
Его прежней двадцатилетней супруге исполнилось тридцать; Густав подыскал ей нового мужа — и теперь они дружат семьями.
Он говорит, что мне тоже следует задуматься о чем-то подобном...
В принципе, я готов, почему нет?

 

44. МАРКО-АМАТО. ЖЕНЩИНА НЕ ОТПУСКАЕТ

Выпив друг у друга всю кровь, мы снова не в силах расстаться.
Ничто не вызывает, когда ты влюблен, такого восторга, и —
впоследствии — такого ужаса, как еженощный ритуал
расчесывания женщиной своих долгих тернистых волос.
Мне, уроженцу севера, приходит на слух предрассветная уборка
снега: деревянным скребком по обледенелому асфальту…
Мы лихорадочно мечемся по отелям, слоняемся по музеям и палаццо.
В конце концов, оказываемся на крошечной площади в Лучиньяно,
где двое (всегда двое!) возле памятника двоим (женщина
прислонилась к мужчине) говорят и говорят: один на языке памяти,
другой на языке естества.
Подслушаем? — мы ведь любим подслушивать.
Вру, не любим; но сейчас это нам жизненно необходимо.

1.
— …Не про то говоришь, не про то.
Каким способом ты себя убиваешь? — так нужно ставить вопрос.
Мы, иранцы, не пьем ничего крепче вскипевшей воды, поэтому много курим.
Кто-то льет в самую глотку огонь, иной слишком сильно любит женщину…
А как себя убиваешь ты?..
…Мальчика с Пьяцца делла Синьория помнишь?
Вот кто убивает методично и изощренно.
Он идет следом за своей матерью, но всегда держит дистанцию, и
одному Богу известна степень натяжения этой узды, мера накала этого невидимого провода.
Он мучает ее, возможно, желает ей смерти, однако что-то мешает
ему отстать, потеряться, навеки раствориться в приторной тосканской охре…

— Вот-вот, это женщина, женщина, женщина не отпускает.
Женщина, рожденная для боли.
Женщина, рожденная для обмана.
Женщина, рожденная для смерти.
— Да брось! Власть целиком сосредоточена в руках мальчишки.
Впрочем, они стоят друг друга.
Эта связь навеки скреплена печатью их физиогномического сходства.
Здесь говорит кровь, весьма красноречиво и...
Клянусь Курушем, это самое трогательное, что есть на земле —
внешнее сходство детей и родителей. Бали*.
— Синьор Киаростами, позвольте всё же высказаться.
Такого в ваших фильмах нет; смотреть кино вместе — значит
смотреть в одну сторону; а в жизни ведь всё время — глаза в глаза.
Вот вам история современного Маджнуна.
Я никогда не…

2.
Я никогда не обижал маму и грезил лишь о том, чтобы спать на
внутреннем бедре женщины.
Когда Розина ушла к Чезаре (на самом деле ушел я, поскольку
квартира осталась у нее), для меня наступила «ночь улитки»: мир
обрел твердые формы с жидким центром — мною.
Я поселился тут, неподалёку, на ферме Баубо.
Некоторая наличная сумма денег позволяла дожить до начала
жатвы, чтоб накануне праздника Феррагосто лечь в центре овсяного
поля, лицом кверху, и спокойно ждать зерноуборочной машины.
Тем не менее, я послал Розине пустой конверт с обратным адресом:
вдруг ее Чезаре окажется тайным гомосексуалистом — и тогда она
будет знать, где меня найти.
Поэтому я не особо удивился, когда, в очередной раз вернувшись с
овсяного поля, обнаружил в своей каморке университетского
приятеля Джованни, некогда раздолбая и бабника, а последние семь
лет — вице-президента корпорации «Билл Джобсо», производящей
влажные салфетки для протирки ж/к мониторов.
Как-то я взял у Джованни деньги: мы покупали квартиру и
необходимо было сделать первый — довольно крупный — взнос;
срок возврата моего долга истек неделю назад.
«Я вижу, самое время тебя познакомить с Драупади», — сказал
Джованни и бросил в багажник своего кадиллака мой ни разу не раскрытый чемодан.

3.
«Она женщина без мужчины. Знаешь, почему? Хо-хо! Потому что мужчин у нее много…»
Мы мчались по той самой дороге с кипарисами, которую вы,
синьор Киаростами, уже наметили себе в качестве натуры для будущего фильма.
«Мужской гарем?» — спросил я, поёжившись (представил, как эта
богомолиха съедает своих любовников, прежде выкупав их в пурпурной ванне).
«В некотором роде… Японский вариант. Мужья живут порознь,
хотя друг о друге знают всё. Таково условие — ее условие,
разумеется: максимальная открытость, прозрачность отношений.
Время от времени мы собираемся в Большом Доме и что-нибудь
сообща, по-семейному, празднуем… У нас хорошо, тебе понравится».
Джованни рассказал о строгом разделении ролей в «гареме» Драупади.
Первый Муж — «витрина»: для светских раутов, коктейлей,
клубов; он должен быть красив, раскован, аккуратен; уметь
каламбурить и привлекать внимание других женщин — в идеале,
вызывать у них легкую зависть.
Второй — «жизнь духа»: кино, театры, вернисажи; поговорить,
поспорить, потрепать нервы — в общем, всеми средствами
поддерживать в тонусе умственную деятельность...
«Прости, я перебью… Все эти вечеринки, театры, каламбуры… Не
говоря уже о "красоте" Первого Мужа… Всё это требует каких-то средств…»
«Да, безусловно! И тут на сцену выходит Третий Муж: "кошелек".
На нём — дома, гардеробы, пикники, в общем, вся материальная часть семьи Драупади…»
«А ему-то это всё — зачем? Он может завести себе свой собственный гарем — женский, конечно… Если только он…»
«Не педик?»
«Не извращенец. Он может позволить себе какой угодно "цветник", даже смешанный…»
«Я похож на извращенца? Или на садовника?».
«А, так ты и есть — наш Третий Муж?.. Прости, но зачем тебе всё это?!»
«О, интерес сугубо антропологический! Кроме того, "кошельком"
моя роль не исчерпывается. Я некоторым образом — советник
Драупади; я подбираю ей мужей. Нет, скажем так: рекомендую. Решает, разумеется, она».
«А секс?..»
«Секса хватает всем! За секс не беспокойся. Наша Драупади в
постели ненасытна, как птеродактиль. Мне же, скажем прямо,
больше одного раза в девять дней близость не нужна. Тут, в
основном, отдувается Жан-Пьер. А у тебя — как с этим? Учти, ты
должен ей понравиться. Я уже месяц подбираю Четвёртого. Те
тридцать тысяч, что ты мне должен, — если тебя примет Драупади,
— станут твоим, хо-хо, приданым.
И еще один пустячок, Марко. Придется поменять имя. Таково
главное условие. Не слишком обременительное, не слишком.
Кстати, давай знакомиться: меня зовут Миммино».

4.
«Сколько тебе лет, Марио?»
«Простите, меня зовут Марко. Мне 36».
В особняке Драупади (который я мысленно окрестил Сералем) нас
было трое: Миммино, я и хозяйка, оказавшаяся сфинксом без определенного возраста.
Правый профиль женщины намекал, что ей не более 27 и что молодость — меньшее из достоинств этой опытной кошки; левый профиль обнаруживал внутренний надлом, чтоб не сказать — изысканное уродство.
«Я тебе нравлюсь, Жамбатисто? Ты хочешь остаться… Паскуале?»
«У меня есть… выбор?» — я решил не обращать внимание на ее нежелание помнить мое настоящее имя; кажется, она не столько дразнила и провоцировала, сколько примеряла ко мне сочетания звуков, как это делают матери, выбирающие своим детям одежду в магазине.
«Выбор? Конечно. Ты можешь уйти, потому что тебе не нравится, когда за тебя что-то решают. Ты можешь уйти, потому что у тебя есть женщина, о которой мы не знаем. Ты можешь уйти даже просто так, без всякого повода — или потому, что я тебе не нравлюсь. Так по какой причине ты уйдешь, Джузеппе?»
И тут мне нестерпимо захотелось поплакать. Наверно, нечто похожее чувствуют женщины накануне менструации.
«Пусть заполнит Форму, — обратилась она к Миммино, позволив мне хорошенько разглядеть ее кошачий профиль. — И покажи тут ему всё… В первую очередь — ванную комнату».
«Возможно, я буду звать тебя… Амато», — сказав это, Драупади быстро вышла из комнаты, кстати, оформленной в греческом стиле.
…Среди вопросов теста, который мне предстояло пройти, были, например, такие.
…05. В детстве Вам покупали игрушки в качестве компенсации за вырванные зубы?
…18. Ваш любимый полевой цветок?
…38. Сколько абортов Вы перенесли?
…50. Вам нравится запах морского ила?..
Помусолив с час эту бумажку, я обнаружил в самом верху непронумерованную графу: «Ваше имя».
Я крепко зажмурился, потом открыл глаза и быстро написал: Амато.

5.
Я поселился в доме Драупади. Отдельного жилья мне не полагалось; это означало, во-первых, что выбранное имя начинало себя оправдывать, но также, безусловно, — что на мне теперь забота о доме моей новой полиандрической супруги.
Порядок и уют — вот что должен любящей женщине дать любимый мужчина.
Миммино вручил мне 1000 евро на личные нужды, и я решил употребить их лучшим образом, нежели сумму, полученную от него прежде. До вечера оставалась уйма времени. Прежде чем оставить меня одного, мой со-супруг сообщил о распорядке и образе жизни нашей избранницы (правильнее было бы сказать — избирательницы).
Будучи владелицей художественной галереи, большую часть дня Драупади проводит в окружении прекрасных произведений искусства; это время принадлежит мне.
Я вышел из дома и с удовольствием заблудился на Меркато-ди-Сан-Лоренцо. Там я купил пару напольных ковриков с изображением античных богов, занимающихся плотскими утехами; также я взял — на пробу — свечу, залитую в половинку кокосового ореха.
Неожиданно для себя я стал внимателен к таким вещам, о существовании которых раньше и не подозревал… Минут сорок проторчал возле гелей и ароматно-пенистых шариков для ванны.
По возвращении домой я намеревался заняться влажной уборкой, однако обнаружил, что для таковых целей существует специально приходящая женщина. «Нужно будет ее рассчитать», — сказал я себе и тут же сформулировал аргумент: дорогая, мне приносит великую радость возможность вести наше хозяйство самостоятельно.
Пока я размышлял о том, в чем лучше встретить жену (халат с драконами? клетчатый пуловер? сорочка с расстегнутым воротом?), позвонил Миммино и сообщил, что с минуты на минуту придет доктор Родари: ему необходимо меня «хо-хо! освидетельствовать».
Старичок с монашеской тонзурой не только тщательно исследовал все-все мои закоулки, включая подмышки и ротовую полость, но также произвел небольшое кровопускание…
В тот же вечер я получил доступ к бедрам Драупади. Опуская подробности, скажу одно: всё оказалось даже лучше, чем я мог себе представить. Бус на ней не было, поэтому я ни разу не зацепился за них волосами. Возник, правда, один нюанс, о котором я решил в ближайшее время поговорить с Жан-Пьером — нашим Первым Мужем…
Наутро я нигде не нашел свою кокосовую свечку; греческие коврики тоже куда-то делись. Немного погрустив, я решил не придавать этому большого значения.
Знаете, мне вот сейчас пришло в голову… Не иначе как Драупади придумала украсить этими безделушками свою галерею.
Ну, конечно! Иначе и быть не может.

6.
Спустя три дня, в воскресенье, в Серале собралась вся семья — по случаю моего… моей… назовем это «конфирмацией».
В назначенный час я вышел в гостиную. На мне был коричневый пиджак из чистого хлопка: не для клубов и не для концертов, а для дома: в таком не стыдно встретить гостей — выказать должное уважение и не выглядеть при этом излишне торжественным.
Вопреки всем ожиданиям, Жан-Пьер — «витрина» в характеристике Миммино — оказался почтенным старичком с блестящим без единого волоска куполом.
Видимо, в недалеком прошлом он работал метрдотелем или дворецким. Взгляд его сочетал стремление угадать желания собеседника с искренним сочувствием к его (в данном случае — моему) незавидному положению.
«На сон не жалуетесь? Черепахи не снятся?»
Господи, он еще и психоаналитик! Значит, Форму, которую я заполнил при въезде, придумал Жан-Пьер.
Но как он узнал?.. Той ночью мне действительно приснилась огромная настырная черепаха! Я пытался разгадать вещий смысл явленного образа и даже, помнится, увидев босой череп Жан-Пьера, поздравил себя с успешной разгадкой...
«Знаете, некоторые виды пресмыкающихся, — продолжил старичок, — препоручают заботу о потомстве теплому прибрежному песочку: они откладывают в него яйца, хорошенько маскируют кладку и более о ней уже не вспоминают. В то время как место своего рожденья помнят до самой смерти. Да-да!»
Ничего не знаю про черепах и не обладаю такой обволакивающей аурой, как у этого француза, но поддержать светскую беседу я пока еще в состоянии. Однако не успел я выразить недоверие к тому значению, которое придается сновидениям, как в разговор вклинился наш Второй («Жизнь духа»), носящий кличку Самсон Вырин и похожий на молодого Ленина — если я ничего путаю. Иными словами — на взъерошенного Бетховена.
«Что ты несешь! Не о черепахах нужно говорить, а о водяных клопах».
Эта реплика показалась мне настолько абсурдной, что я повернулся за поддержкой к Миммино. Но Третий Муж, словно вышколенный официант, не повел ни ухом, ни бровью.
Не смутился и Жан-Пьер; его ответная реплика окончательно сбила меня с толку:
«Мой юный натуралист, имейте в виду: еще ничего не решено. А уж если проводить аналогии, то мне милее морской конёк».
«А мне — сумчатая квакша!»
«Амато, простите нас великодушно, — француз вдруг сжалился над новеньким. — Это давний спор. Вкратце: речь идет о таких видах, у которых забота о детках ложится полностью на хрупкие плечи самца… пардон, папы».
«Папы?» — кажется, это было первое слово, которое я произнес в тот вечер. И тут опять вмешался Самсон Вырин.
«Скажи мне, Марко-Амато, знаком ли ты с Чезаре?»
«Одного Чезаре я знал…» — мне совсем не хотелось вспоминать нового мужа моей первой жены.
«Он был тут до тебя. Его тоже звали Амато. Правда, недолго».
«И что же с ним… стало?»
«Спёкся!» — гнусный тип рассмеялся и отошел к столу с крепкими напитками.
Я посмотрел на Миммино; тот вздохнул и прикрыл веки.
Видимо, роль Амато при Драупади не каждому по плечу. Чезаре, ты проиграл. Я вдруг постиг смысл того нелепого разговора, что вели при мне эти… в сущности, неудачники.
Я не стал спрашивать Жан-Пьера, использует ли Драупади в их сексуальных играх бондаж с резиновым членом. Ответ мне был известен.
Когда вошла хозяйка, я первый удостоился ее ритуального поцелуя.
Вот она, вершина существования, вот он — триумф!
Амато, твое имя — всего лишь внутренний семейный статус. В тот вечер открылось истинное твое Назначение.
Тебе предстояло подарить Драупади наследника.

7.
Боже, как я ошибался!
Прошло восемь дней со дня моего триумфа; я завтракал в одиночестве, когда раздался телефонный звонок. Это был Миммино. Он попросил никуда не отлучаться, ему необходимо обсудить со мной нечто важное.
Вместе с ним явился добрый друг нашей семьи — доктор Родари.
«Не секрет, Амато, что ты выбран из большого числа претендентов! — Миммино решил сразу взять быка за рога. — Итак, Драупади хочет стать матерью. Ты принесешь семье наследника».
«Или наследницу?» — бодро уточнил я.
«Нет-нет, Драупади хочет сына».
Миммино взглядом передал полномочия доктору Родари.
«Синьор Амато, с точки зрения… э-э-э… медицины никаких препятствий тут быть не может. Мы подсадим вам оплодотворенную вами же яйцеклетку, фактически готовый эмбрион с определившимся полом…»
«Я не вполне понимаю…»
«Пол ребенка определяется на стадии оплодотворения».
«Нет, чуть раньше, вы сказали… Вы — мне — подсадите… что?»
«Яйцеклетку синьоры Драупади. Ооциты…»
«Это розыгрыш, Джованни? Или чье-то безумие?..»
«Ты забыл: меня зовут Миммино. Нет, это не розыгрыш. Матерью будет Драупади. Ты же только выносишь ребенка и благополучно его родишь. Риск — нулевой. Даже отрицательный. Амато, из тебя получится прекрасная суррогатная… суррогатный… Тьфу! Ну, ты понял. Анализы показали…»
«К черту анализы!! Я не хочу никого вынашивать. Я не хочу никого рожать. Я мужчина, в конце концов! Да как вы смеете мне такое предлагать??.. И, кроме всего прочего, у меня даже нет этой… как ее… матки…»
«Матка уже куплена! Матка — вообще не проблема».
«У вас идеальная конституция, синьор Амато! Небольшой надрезик чуть пониже пупка… Поколем гармончиков — приживется, дай бог всякому такой репродуктивный аппарат, какой будет у вас!»
«Жан-Пьер… это ты?! Я тебя узнал! Раньше тебя звали — Чезаре…»
«Амато, успокойся. Тебя никто не неволит. Скоро праздник Феррагосто — ты, хо-хо! свободен, как морской конёк. Честное слово. Я даже не буду требовать немедленного погашения того ничтожного кредита… Дверь не заперта. Для тебя она всегда будет открытой. Возвращайся. И помни: мы — твоя семья».

8.
Я — водяной клоп, я — морской конёк, я — сумчатая квакша…
Много дней и ночей я брожу по дорогам Тосканы, я прибиваюсь к свадебным шествиям, я убиваю себя одним известным мне способом.
Я встретил вас, вы рассказали много удивительного — но я оставался слепым, как тот мальчик на Пьяцца-делла-Синьория. Лишь мой собственный рассказ вернул мне зрение.
Вот ответ на Ваш, синьор Киаростами, вопрос: я выбираю жизнь.
Я возвращаюсь в Семью.
Я возвращаюсь к Драупади.
Я возвращаюсь…

9.
— Бали, бали. Cut!** Tagliare!***

* Да; ладно (перс.). ** Снято! (англ.) *** Снято! (ит.)

 

45. БЛИЗНЕЦ

Один повар мне и говорит:
Притворись Хусаном, будь иногда Хусан.
Пусть жена по четвергам тебя не будит, пока солнце не зайдет,
А сама тем временем твои ступни, живот и мочки твоих ушей
Натирает этим именем; пусть настаивает его
В темном сухом месте — да хоть бы и в чреве своем —
А потом по одной средней пьялушке два раза в сутки тебе дает.
Это будет разумно, ибо ты рожден не один.
Ты — близнец. Погляди-ка в крышку моего казана:
Вот этот кусочек коричневой луны — это ты,
А вот этот, побольше, — твой брат…
Он вышел первым. Но знаешь, как у нас говорят:
Старший — более умный — он выходит вторым.
Он младшего посылает: “Иди, посмотри, что там?
Если все в порядке, кричи!” — И младший идет, и зовет.
Ты слышал зов? ты не спутал его ни с чем?
Ты спешил или ждал?
Ты забыл или спал?
Эй, Хусан, где брат твой — Хасан?!

 

46. ТВОРОГ И МАСЛО

      Автобус навсегда покинул Тёплое озеро (озеро, кстати, было морем, а вода в нем холодна, как рыбья кровь) и уже семь часов из пятнадцати ползползполз... Горы всё больше походили на гигантские, в несколько слоёв, лепешки животного происхождения. Ночь приняла форму ползущего сарая, смешавшись с настоянной духотой вкуса козьего молока.
      Любимый артист, за пластинку которого меня шельмовал однажды мой иракский дядюшка («То, что ты купил, знаешь, как называется? Фуфло!») — всё равно любимый — на повторяющихся трёх нотах выкликал женщин с опереточными именами, пахнущими как клумбовые цветы.
      Автобус пошел в гору; после «Мюзетты, Жаннетты, Жоржетты» большерукий водитель, не дождавшись итоговой «ах, Мурьетты» проявил солидарность с дядюшкой и чуть смазанным щелчком учредил ташкентские новости. Силы были неравны, всюду ночь, прости нас, любимый артист, приеду домой, всё поправлю…
      Нас — то есть меня с братом (он рядом, всегда рядом) и маму (она сзади дремлет, всегда дремлет, никогда не спит).
      Если обернуться в черную перспективу межкресельного прохода, то по диагонали от мамы также не спит красивая женщина с длинными, похожими на проволочный лабиринт, волосами. Она давно уловила этими антеннками мой интерес — я чувствую связь, хотя и младше ее вдвое. Ей, наверно, тридцать — в этом возрасте нас родила мама, эта цифра навсегда — магический компас: раз в тридцать лет стрелка принимает исходную позицию под названием «кто ты?». Когда мне будет тридцать, я спущусь в Аид, в шестьдесят похороню Главного Человека, в девяносто похоронят меня, и так далее.
      На Горячем озере мы познакомились с двумя тридцатилетними подругами из Кемерово: у одной хозяйки жили, на пляж ходили вместе, в бадминтон играли; я вообразил, как мы с братом на них женились, но сперва вызвали на дуэль их тридцатилетних мужей и убили в неравном поединке. Я, как начинающий Шекспир, прожил эту сцену и все последовавшие, я увидел всех героев и яркий, спустя тридцать лет, финал.
      И вот я еду в автобусе домой и сравниваю собственную задумку с тем, что произойдет на самом деле.
      Я сыграю на московской сцене роль Клавдия; брат сделает предложение моей третьей жене; а потомственный алкоголик Упырь, чем-то прельстивший малолетку Вику, проживающую над нами со своим дедом, сделает ей ребенка, внедрится со своей мамашей-упырихой в ее жилплощадь, на место отравленного внучкой деда, и они станут ждать, когда подрастет ребенок, чтоб избавиться уже от Вики; и упырёнок действительно подрастет, зарежет и папу, и бабушку — не из мести за маму, а ради той же самой жилплощади — или просто так. «Шекспиру и в голову не придет такой сюжетец».

      Слева от меня — зеркально, через проход — Карлик (туловище большое, ножки короткие) в тюбетейке с мокрым носовым платком, расправленным и прилепленным к шее, словно пластырь. Он ведет свою речь давно, он вкладывает ее рыхло-творожными комочками в помятый приёмник того, кто еще левее, кто целиком нам не виден — только большое увядшее ухо… Оно, впрочем, также сокрыто ночью — можно лишь догадываться о его частичном присутствии. Слухом брата я сосредоточен на еле сочащихся радионовостях, но своего мне сейчас достаточно, чтобы разгрузить незримого слушателя: всё сказанное должно быть услышано, всё услышанное — забыто.
       «Ка-анечно, ты жаловайся. Горбачёву. Пугачёву. Аллаху. Ой-бо!.. Положи это сюда, я не возьму. Ты когда последний раз кушал? Два часа? Уже надо. Не хочешь? Смотри... Басня Крылов знаешь? Попрыгунья-попрыгай... Лета красный пел? Пел. Ахборот[1] смотрел? Смотрел. Чай-лёпешка кушал? Кушал. Тамара Ханум[2] слушал? Слушал. Вот теперь меня послушай».
      Спрашивая и отвечая, Карлик, должно быть, похлопывает собеседника по внешней стороне ладони и пяткой потирает себе пятку, в память о карликовых сандалетах в спертой темноте подошвенного уровня.
       «Твой праблем-маблем — это тьфу! Забудь. Ты чистоганский урус? Ну, русский, татар? А-а-а. Иссык-куль отдыхал? Хоп, слушай. Если чё непонятно скажу, спроси, хоп?
      Есть женщина, Асаль, мёд. Женщина хорошая, красивый, аспирантур кончила медицинский. Хочешь, отдам тебе, будет твоя жена? Уже надо — ты мужчин или нет?.. Только ты делай, что я скажу — и тип-хоп... Разный нитка идет к Асаль. Вот за один нитка потяну, смотри что будет.
      Отец у нее сволочь, скотина, только хуже, всем плохо делал, себе одному хорошо, людей убивал, сам стрелял, в 37-й, 38-й, война был — тоже стрелял, своих, не чужих, пытал, потом стрелял: особист был, враг искал, мно-о-ого... Имя — Эмас[3].
      Как украл? Слушай, интересно.
      Был девушка, Мухаё, в Бекабад жил; был парень, Ким[4], Мухаё любил, жениться хотел, всё правильно сделал, к ее отец Искандар-акя пришел, рука просил, отец сказал: по узбекский обычай женись — тогда даю тебе Мухаё. Ким — механизатор, Искандар-акя — тоже механизатор. Хоп, по руки ударили, назад дорогу нет, только вперед.
      А тут — опске! — Эмас, брат Ким (папа общий, мама разный), он тоже Мухаё жениться хочет, пришел:
      — Дайте мне Мухаё.
      Искандар-акя говорит:
      — Как я тебе даю Мухаё? Она Ким невеста, Ким твой брат.
      — Э, какой он мой брат, пол-брат, почти не брат, дай Мухаё!
      — Поздно, назад дорогу нет.
      Никох[5], всё правильно сделали, мулла позвали. Потом все в один дом жили: Ким, Мухаё, Эмас, папа общий, мама разный.
      Один день Эмас пришел, мешок принес, тяжелый.
      — Бери, Ким, мешок, дай мне Мухаё!
      — Это чо-о-о такое?
      — Это земля, хороший, мягкий, как масла, ке, смотри…»

      Автобус пошел под уклон; сейчас он катился, будто на одной инерции — мотора я больше не слышал, барахтающегося слева бубнежа — тоже. Я слышал мамино еле-ельное дыхание (почему спят всегда громко, а дремлют тихо? — наоборот должно быть!), я слышал мелкий порох колес под дымящимся металлом. Все радионовости — и свежие, и вчерашние — свернулись в узкую трубочку, прицелившуюся свободным концом в сторону задних кресел (и красивой женщины с проволочными волосами). Поэтому к вещанию Карлика я подключен теперь слухом брата. На сей раз контрабанда разворачивающегося сюжета — как подтаявшее масло, без единого комочка; ухо адресата лоснится и капает в подставленный платок.
       «…Открыл Ким тот мешок, в мешке и впрямь — земля: черная, жирная.
      — Зачем мне земля?
      — Придет время — она превратится в золото.
      — Брат, мне не нужно золото.
      — А чем со мной расплачиваться будешь, когда срок настанет?
      — Какой срок?
      — Увидишь.
      Ушел Эмас, уехал в Ташкент, сделался большой начальник, стал врагов республики преследовать. Эмас в Ташкенте служит, а в Бекабаде исчезают люди. Каждую ночь кто-нибудь пропадает бесследно. Пропал Кимов друг Фархад. Искандар-акя, отец Мухаё, пропал, словно в небо улетел. Два брата Мухаё исчезли, словно под землю провалились. Алексей Гамлетович, Кимов дядя по матери, ушел на работу — не вернулся. Мать Кима поехала его искать в Ташкент — две недели нету от нее вестей…
      Собрался Ким. Поцеловал Мухаё, взвалил себе на плечи мешок с землей и отправился в столицу.
      Больше его никто не видел. На следующий день приехал в Бекабад Эмас и объявил оставшимся жителям, что пропал его брат героически, что ушел в никуда, поэтому не вернется ниоткуда. И он, Эмас, принимает на себя жену своего брата — по законам человеческим и небесным.
      И увёз Эмас, большой начальник, Мухаё в Ташкент. И стали возвращаться в Бекабад пропавшие люди: мать Кима, дядя Кима, два брата Мухаё, отец Мухаё, единственный друг Кима…
      Спустя годы, в 57-м, уже старухой родила Мухаё близнецов: мальчика и девочку. И вот какая странность. Мальчик был похож — и лицом, и фигурой — на Эмаса, девочка — статью и красотой — на Кима, сводного брата Эмаса. И назвала Мухаё дочку — Асаль, что означает “мёд”. И назвал Эмас сына…»

      Автобус остановился. Но прежде, покуда карлик лил свое масло, из черноты салона вышла женщина, та самая. Она проплыла, как медуза, едва коснувшись меня узкой полоской прохлады. Весь оставшийся воздух забрали наэлектризованные волосы, образовавшие за спиной женщины черную устойчивую пену. Она что-то сказала водителю, и спустя полминуты автобус встал, двери раздвинулись облегченно.
      Выпустив женщину, большерукий водитель впервые повернулся лицом к салону и оказался латышским актером Лицитисом из жуткого фильма «Акванавты». Наверное, он хотел предложить пассажирам прогуляться, но, чуть помедлив, вышел сам. Я прокрался к выходу, оставив позади маму, брата и притворившегося спящим Карлика. Женщины нигде не было.
      Мы стояли в степи, на обочине мира: даже рисунок звезд был иным, нежели тот, который я выжигал на фанере раскаленной заколкой для волос. «Ирак!» — кольнуло под нижним ребром. Дырявая крышка чуть приподнялась, в узкой щёлке показался день другого места, другого мира — видение было почти случайным, ничего не стоило его отнять как неоплаченное…
      И тут я услышал знакомый, с комочками, голос.
       «Попрыгунья-попрыгай... Вот здесь чисто граница, а я знаешь кто? Натуральский пограничник. Хужаин. Здесь — мой закон, понимаешь? А на тебе тридцать живой человек. Пока живой…»
      Карлик! Я вижу три силуэта. Водитель и еще кто-то третий, самый высокий, почти вдвое против Карлика. Видимо, его сосед по автобусу, Промасленное Ухо. Что-то важное решается, нужно обойти автобус, нужно спрятаться за ним, пока еще это возможно. Нет, к автобусу не подойти, меня увидят, меня окликнут, и я навсегда останусь в этой степи, в этой ночи, никто не хватится до самого Ташкента. Мама хватится, она не спит, она дремлет. Опасно для мамы.
      Я двигаюсь в обратном от автобуса направлении, я делаю большой круг, я несколько раз проваливаюсь в какие-то норы. И вот — горячая стена автобуса, мое прикрытие. Можно попробовать войти в салон, но там я ничего не пойму. А здесь я вижу всех троих — и не только вижу. Всё сказанное должно быть услышано. Говорит снова Карлик.
      Карлик: Э, хурматли, уважаемый, хоп, да? мне лично — чо надо? Вот этот человек — мой лучший друг, ему жениться надо. А он нищий, как ободранный кукуруза. Студент — чо ты хочешь.
      Студент: Расул Эмасович, я…
      Карлик щипает лучшего друга пониже спины, тот задумывается.
      Карлик: Ему жениться, а у невеста брат — жадный, просит бакшиш. Много просит, тебе столько не спать. Двадцать мешков золота просит. Девятнадцать я даю. Один — ты дай. Или твой автобус, знаешь, в Ташкент не успе-е-ет. По дорога мелкий камень на колесо, обрыв попадешь, и от глупый муравьёшка будет плоский лепёшка, да? Давай, назад дорогу нет, только вперед.

      Всё-таки — в салон, закрыть двери, запереться, попробовать завести мотор. Разбудить пассажиров? Откуда у водителя мешок золота? Подкрасться к Карлику и — камнем его по огромной голове? А если в автобусе — сообщники?

      Карлик: Я тебе что, ты думаешь, обманываю? Я тебе щас невеста покажу. Асаль, опске, Асаль!

      Медленно, словно под водой, мимо меня проходит Женщина с проволочными волосами. Где она всё это время была? Пряталась за колесом, приняв карликовые формы, а теперь с каждым шагом становится выше... Она меня не видит — где я?..
      Асаль приближается к Студенту и берет его за руку. Студент закрывает глаза; он готов на всё. На всё готов и большерукий латыш. Живая невеста — это аргумент. Что тут поделаешь? Нужно доставать бакшиш.
       «Один мешок давай. Девятнадцать я даю», — напоминает Расул Эмасович.
      Латыш идет к автобусу, восходит к своему водительскому креслу, из-под нижнего пуфика извлекает тяжелый мешок и протягивает его оседлавшему нижнюю ступеньку по-хозяйски проворному Карлику. «Малядесь, ай, малядесь, щас дорога будет чисто масла, два часа Ташкент будешь… Нет — один час. Гарантия!»
      Спустя полминуты, я вижу всех троих на фоне рассветного экрана, они торжественно удаляются прочь: Женщина, Студент и Карлик с мешком. Проворный Карлик даже не заглянул в мешок.
      Какой опасности мы избегли — рабства в гнилой яме, среди чужих языков, мучительной или мгновенной смерти… Никто не поверит, даже брат.
       «Мальчик, эй, мальчик, ты с нами?»

      Лицитис заводит мотор, через стекло судорожно сжавшихся створок я пытаюсь еще провожать прекрасную троицу, но машина совершает разворот — пора занять свое место.
      С наступлением света приходит озноб. Как ни странно, мама давно (судя по напряжению во взгляде) бодрствует. Неужели она видела?.. и слышала?.. Нет, она видела другое, она слышала по радио новость, которая отменяет всё, что со мной только что, этой ночью, этим летом, произошло. Отменяет Карлика с его роковой сестрицей, коварного папашу, бекабадских родственников и даже злосчастного Кима...
      Я бужу слух брата, потому что сказанное мамой предназначается нам обоим. Я прошу ее повторить и слушаю странную, не постижимую, первую в своем роде, касающуюся каждого (и даже иракского дядюшки) новость — всеми четырьмя ушами.
      «Умер Андрей Миронов».

 

47. РОМАН-2

Грошиков Архип Иванович (1901-1984).
Грошикова Настасья Гавриловна (1905-1999).
Грошиков Клим Архипович (1937-2010).
Грошикова Алёна Архиповна (1941-2014).

Кажется, всё сбылось.

 

48. ЧЕЛОВЕК

…играющий в переходе на ханге,
какой вариант Пути он выстукивает себе —
левой ладонью по пятой части Круга,
правой — по третьей и третьей?..
Частей у Круга — семь, число комбинаций — ограничено.
Есть еще Центральный Купол.
И две руки, словно два Направления,
например, вперёд или вверх;
домой или внутрь
В хлорную тряпку — в зеленый усик дикого винограда по дороге к
старику Якову Кипершмату.

 

49. ПОДСТРОЧНИК

Сегодня мы слушаем чики арабских цифр и материнский бархат нам объявляет этажи — а раньше понимали палочки и стрелки [в круге видели спираль].
Когда-то [мы] ездили на колесе, зато теперь — на двух и даже четырёх.
Полнота жизни измерялась тем, как ладонь заполнялась грудью; теперь все пиксели земли вошли в камышиное зрение — и немедленно вышли.
В три года мы умеем всё, в шесть — заурядны как коллективный микки маус.
Родившись, любим одного человека бессмертной любовью, умирая — весь мир: страстью распада и окисления.
Нас не сочли достойными ранней смерти — будем жить долго и подозрительно.
Мы дети по залёту.
Будто не знал?

 

50. НОВЫЕ ЛИМЕРИКИ

Один мой друг однажды решил, что за водку платить — грех. Тем не менее, водку, купленную другими, он после недолгих уговоров с удовольствием пил.

Один мой друг, обнаружив пропущенный вызов, никогда не перезванивал. При этом сам каждый день кому-то звонил и, не дождавшись ответа, сбрасывал звонок, словно это ему звонят, а он не желает говорить.

Один мой друг, прежде чем предложить кому-то из друзей только что прочитанную книгу, хорошенько справлялся, сильно ли человек занят, много ли в последнее время читает, в каком направлении думает…

Один мой друг шел, шел по улице — и умер, хоть так не бывает. Зубная щетка, кстати, у него была электрическая, что, впрочем, никак его не характеризует — была и была. Может кто-то подарил.

Один мой друг шел навстречу событию, даже если оно наверняка сулило несчастье. При этом своим женам он ни разу не изменял.

Один мой друг никого не любил, хоть это и бросало на него свою вислогрудую тень.

Один мой друг, впервые спустившись в летнее метро, вынес оттуда одно наблюдение: «Они не шевелят пальцами ног. Почему они не шевелят пальцами ног?!»

Один мой друг родился счастливым, рос безответственным, умер молодым; одна моя подруга (и она не врёт!) была его Первой Женщиной, потом вышла в Австралию, в год овдовела (австралиец повесился от врожденного стресса), теперь написала книжку про то, как пережила двоих, но счастливой стала — с третьим.

Один мой друг никогда не пьянел. При этом, выпив триста грамм, вспоминал одному ему известный эпизод из какого-то фильма и бесконечно повторял: луарвик луарвик...

Один мой друг смотрел сериалы и очень гордился тем, что успевал рассмеяться прежде бутафорского хора за кадром.

Один мой друг на вопрос о том, почему евреи такие умные, отвечал: у них в генах заложено читать справа налево.

Один мой друг где родился, там пригодился. Он стал кормом для своих бессмертных родителей.

Один мой друг впервые заговорил в пять лет. И ничего — вырос прекрасным человеком, работает в Интерполе.

Один мой друг искал общую с Богом зону вай-фая и очень удивился, уловив ее в кончиках собственных пальцев.

Один мой друг оставил по себе запись: Мы можем постигнуть законы природы, но мы никогда не поймем природу вещей; вот что вселяет

 

51. УМР

не зависит от времени
но чувствует свет
это умр
не подвержен калению и стуже
но управляется нежностью и нежностью
он ведь умр
не боится порчи
но знает что такое ужас и пустота
потому что умр
не имеет но владеет
не хочет но знает
как жизнь
или смерть
как я или каждый другой
умр