Пример

Prev Next
.
.

В «Новом мире» 2017, 12 выходят воспоминания Бориса Меньшагина (журнальная версия). Публикация и вступительная статья Павла Поляна.

Борис Меньшагин (1902 - 1984) - бургомистр Смоленска в 1941-1943 годы. После войны с 1945 под 1951 находился под следствием. Постановлением ОСО при МГБ СССР от 12.09.1951 г. приговорён к 25 годам тюремного заключения. Срок полностью отбыл во Владимирской тюрьме. Свои воспоминания Борис Меньшагин писал в начале 70-х после освобождения.

На сайте мы размещаем в открытом доступе фрагмент публикации.

 

Борис Меньшагин

Воспоминания о пережитом. 1941 – 1944

 

1. Вступление

Долгом своей совести считаю нужным запечатлеть на бумаге свои воспоминания о пережитом.

Я родился в 1902 году. Тяжелое время выпало на долю нашего поколения. 1-я Мировая война, революция, Гражданская война, сопровождавшие их голод и разруха, недостаток во всем самом необходимом. В такой тяжелой обстановке окончил я свое детство и вступил в сознательную жизнь.

С 19 июня 1919 по 1 июня 1927 года я находился на военной службе. Последние два-три года жизнь значительно улучшилась материально. Я был неплохо обеспечен, и казалось, что все худшее осталось позади.

После неожиданного увольнения из Красной армии я энергично принялся за подготовку к юридической работе. Большая заслуга в этом принадлежит моей покойной ныне жене Наталье Казимировне, урожденной Жуковской, на которой я женился 4 ноября 1922 года. Многим хорошим в своей жизни и деятельности я обязан ей. Вечная тебе память, дорогая Натуся!

Относительно спокойный и нормальный ход жизни продолжался недолго. Вступление мое в адвокатуру почти совпало с началом новой ломки складывавшихся устоев жизни. Коллективизация, резкое падение уровня жизни подавляющего большинства населения, местами доходившее до голода, массовые репрессии, объявление ликвидации враждебных классов, гибель многих невинных людей, оправдываемая поговоркой: «лес рубят – щепки летят». Лишь надежда скрашивала мрачную окружающую жизнь: вот окончим строительство начатых и действительно необходимых строек промышленных предприятий, окрепнут колхозы, и жить будет лучше и спокойнее. И вот, когда в июне 1936 года был опубликован для всеобщего обсуждения проект новой конституции, казалось, что надежда эта сбывается, что близок день, когда любой гражданин нашей страны, не преступающий закона, может жить в безопасности и пользоваться плодами своего труда. Я помню день 5 декабря 1936 года, помню свою искреннюю радость, когда я на банкете, организованном в честь принятия новой Конституции, поднимал свою рюмку за здоровье главного автора этой Конституции. Но уже через каких-нибудь полгода, вспоминая это, я чувствовал себя обманутым простаком.

Да, вслед за принятием новой Конституции, гарантирующей «свободы», без которых не может жить современный человек, если он не потерял чести и совести, последовала кошмарная «ежовщина», террор, который не уступал, а, пожалуй, даже превышал террор 1918 года. Но тогда ведь была Гражданская война и террористические акты противной стороны, а теперь?

Я по своей профессии повседневно сталкивался с явлениями «ежовщины», а потому особенно остро переживал их. Были дни, когда вовсе не хотелось жить, когда чувство гнета и отчаяния готово было поглотить все душевные силы. Только сознание того, что все же хотя и небольшой части попавших в беду людей, но приносишь пользу, а в некоторых отдельных случаях и спасение в полном смысле этого слова, давало возможность продолжать жизнь и работу. Последовавшую за «ежовщиной» «бериевщину» можно определить поговоркой: «тех же щей, да пожиже влей».

В материальном отношении последние годы перед войной (1936 – 1941) я был очень хорошо обеспечен, мой заработок был от трех до четырех тыс. в месяц. В Смоленске было мало людей с таким заработком. Я им был вполне доволен. Но с детства еще твердо усвоил правило: «не хлебом единым будет жив человек...». В этом же отношении дело обстояло совершенно неудовлетворительно: жизнь человека стоила очень мало, а его достоинство и совсем ничего.

Наконец, в 1939 году началась 2-я Мировая война. Чувство справедливости было попрано. Пакт Молотов–Риббентроп казался каким-то странным и ненадежным, а высказывания Молотова, восхвалявшего новый раздел Польши, напоминали всегда отталкивавшие меня своим лицемерием рассуждения Екатерины II и ее дипломатов по аналогичному же поводу.

И вот 22 июня 1941 года наступил неизбежный, если рассуждать логически, но такой нежеланный, а потому, казалось, и невозможный в ближайшем будущем, день нападения Гитлера на СССР.

Я узнал об этом из переданного по радио выступления Молотова в 12 часов дня и был ошеломлен. Подсознательно чувствовал, что постоянный, годами установившийся уклад жизни бесповоротно сломан. Но опыт 1-й Мировой войны, слова Сталина о «свином рыле в чужом огороде...» и Ворошилова о войне «малой кровью» и «на чужой территории» говорили за то, что непосредственной опасности для Смоленска попасть быстро в руки врага нет.

Поэтому в первый день войны меня главным образом заботил вопрос, как попасть в Москву, где я должен был 24 июня участвовать в начинавшемся в линейном суде Западной железной дороги деле о хищениях в дорожном санитарном отделе и его службах на станции Москва–Белорусская в качестве защитника подсудимых Захарова – главного бухгалтера этого учреждения и Вольской – бухгалтера его. Всего по этому делу привлекалось 17 или 18 обвиняемых (сейчас точно не помню); защищали их 10 защитников, в том числе 7 из Москвы и 3 из Смоленска.

С этого момента я начинал свои воспоминания, писавшиеся в камере № 7 корпуса № 2 тюрьмы № 2 города Владимира с 15 мая 1952 года по 6 июня 1955 года. Воспоминания эти были посвящены моей жизни, работе и переживаниям за время с 22 июня 1941 и по 30 сентября 1951 года, то есть по день моего прибытия во Владимирскую тюрьму № 2. Я тогда еще очень живо сохранял в памяти все пережитое в эти годы во всех его деталях и переложил его на бумагу, придерживаясь правила писать правду и только правду, ничего не выдумывая, не скрывая своих ошибок и заблуждений, но в то же время избегая и лицемерного осуждения себя.

Записки эти хранились у меня в камере, а в марте 1970 года их взял у меня в связи с предстоявшим освобождением начальник тюрьмы В. Ф. Завьялкин. Когда я освобождался 28 мая 1970 года, он был в отъезде, а замещавшие его сказали, что об этих записках им ничего не известно. На мой письменный запрос в июне 1970 года было сообщено, что, «по заключению компетентных органов», моя рукопись возвращению не подлежит.

Поэтому я снова попытаюсь восстановить содержание тех записок, хотя, конечно, за истекшие после их окончания 17 лет некоторые детали, фамилии, даты и т. п. ушли из памяти.

Многое из моей адвокатской практики может, на мой взгляд, представлять некоторый общественный интерес, но как тогда, так и сейчас, я обращаюсь к годам войны для осуществления своего права на защиту, гарантированного Конституцией СССР – статьей 11-й. Хотя я пробыл на положении подследственного с 28 мая 1945 года по 12 сентября 1951 года, то есть 6 лет и 31/2 месяца, письменного документа, фиксирующего точно мои собственные слова, в деле нет, ибо все они вжимались в определенные, заранее установленные штампы и формулировки, одинаково подходящие и ко всем и ни к кому.

 

2. Первый месяц войны

Учитывая опыт Финской войны, повлекшей, несмотря на свою незначительность, значительные расстройства транспорта, я, вместо намеченного ранее срока отъезда в Москву в ночь на 24 июня, решил ехать на сутки раньше. И правильно сделал, так как в Смоленск скорый поезд из Минска пришел лишь в 5 часов утра 23 июня, опоздав на 2 ч. 30 м., а в Москву приехали в 7 часов вечера, то есть с опозданием уже почти на 10 часов.

Ожидая поезд на вокзале в Смоленске, я видел, как на станцию прибыл с Запада поезд, состоявший из товарных вагонов, из него красноармейцы в форме войск НКВД выводили по 3 - 4 женщины с ведрами из каждого вагона, провожали их на кухню вокзального ресторана и снова отводили в вагоны с уже наполненными жидкой пищей ведрами. Откуда были эти одни из первых жертв начинавшейся войны, не знаю. Везли их в направлении Москвы.

В Москве, как всегда, я остановился у своего шурина на Мясницкой, зашел в магазин, находившийся в этом же доме с целью купить водки. Стояла небольшая очередь, и в ней какой-то мужчина средних лет говорил, что получены сообщения о взятии нами городов Хельсинки, Варшавы и Бухареста. Я спросил его, было ли об этом сообщено по радио, на что он ответил: «Нет, но это достоверно». Такое начало говорило за то, что война будет непродолжительной, чему можно было только радоваться.

Я, конечно, рассказал об этом в семье шурина, и в бодром настроении мы легли спать.

Но среди ночи загудели сирены, началась воздушная тревога. Жена шурина с двумя детьми и ее мать ушли в бомбоубежище на станции метро «Красные ворота», а мы с шурином пошли по Мясницкой в направлении Лубянки и вскоре увидели, как лучи прожектора поймали на довольно большой высоте несколько летевших самолетов. На улице было порядочно народа, люди сновали, суетились, но какой-либо паники не было. Около почтамта мы повернули обратно и вскоре услышали отбой. Вернулись домой и снова легли спать, а утром услышали сообщение радио, что ночью в Москве была проведена учебная тревога. Одновременно сообщалось об оставлении нашими войсками городов Граево, Ломжи и Бреста. Значит, разговор о взятии нами Варшавы и т. д. оказался пустой болтовней.

Часов в 10 утра, не помню сейчас точно, в каком помещении, в районе Красной Пресни открылось заседание линейного суда. Все подсудимые, большинство которых находилось под стражей, были налицо, но из более чем 100 свидетелей в суд явилось человек 10. По этой причине суд отложил дело слушанием на 15 июля. Приехавшие из Смоленска защитники А. Я. Иванов и Д. А. Мангейм поручили мне обратиться к председателю суда Есину с просьбой довести нас до Смоленска в его служебном вагоне. Есин без каких-либо возражений согласился с этим и сказал, чтобы вечером приходили в вагон.

Пассажирский поезд, к которому был прицеплен наш вагон, был переполнен пассажирами, на остановках вагоны штурмовали желающие ехать. Шел поезд без всякого расписания. Подолгу стоял на станциях. В Вязьме, по просьбе Д. А.Мангейма, в наш вагон был принят Федоров, раньше работавший членом военного трибунала в Смоленске, а теперь ехавший из Куйбышева в Либаву. Подвыпивший Мангейм воспылал желанием немедленно вступить в вооруженные силы и просил Федорова взять его с собой для работы в трибунале. Часа в два дня 25 июня приехали в Смоленск, в котором каких-либо существенных перемен я не заметил.

Ночь прошла спокойно, а в следующую ночь на 27 июня в час ночи началась воздушная тревога. Наша семья из пяти человек и трое других, живущих здесь, сошли в подвальное помещение, где был водопроводный кран, из которого обычно брали воду, находились дрова. Вскоре раздалось несколько сильных взрывов; затем смолкло, и я вышел на двор. Увидев на небе зарево пожара, я подошел к краю обрыва, отделявшего нашу улицу Воровского от улицы Бакунина, и стал смотреть на пожар, бушевавший в Заднепровье. Ко мне подошел бывший наш управдом Рудницкий. Вдруг раздались выстрелы, у самого правого уха я услышал свист пролетевшей пули, а в овраге увидел небольшую огненную вспышку. Мы с Рудницким быстро повернули назад в наш подвал. Я послал нашу Тасю и ее подругу Лену Федорову в 1-е отделение городской милиции, до которого было минуты две ходьбы. Вскоре прибывший наряд милиции обшарил овраг, где обнаружил примятую траву, где, видимо, лежали стрелявшие, и гильзы. Не было сомнений, что это были диверсанты, стремящиеся своими выстрелами вызвать панику.

Придя на работу в Коллегию адвокатов, узнал, что на город сбросили несколько больших фугасных бомб, из которых одна (против телеграфа) пробила большую воронку, но не разорвалась. Все были взволнованы и говорили о необходимости уезжать. В здании облсуда были введены дежурства сотрудников находившихся здесь учреждений: областного управления юстиции, облсуда, народных судов Сталинского, Красноармейского районов, нотариальной конторы и Коллегии адвокатов. Дежурства установлены с 8 часов вечера и до 7 часов утра в составе 3 человек. В ночь с 27 на 28 июня дежурить должен был я вместе с членом облсуда и работником областного управления юстиции; фамилий их я не помню. Но явился на дежурство лишь один я, остальные же дежурные вместе со многими смолянами ушли за город и лишь в 7 часов утра, когда я уходил домой, зашли узнать, все ли благополучно.

Когда я вечером 27 июня шел на дежурство, я был удивлен необычайным оживлением на улицах: толпы народа шли с какими-то кульками и все в одном направлении. Я спросил одну женщину: «Куда это идет народ?» На что она ответила: «Как куда? За город, спасается от бомбардировок». Но эта ночь прошла спокойно. Днем я выступал в облсуде, как оказалось, в последний раз в своей жизни, по кассационной жалобе на приговор нарсуда Глинковского района, осудившего ветеринарного фельдшера, фамилии которого не помню, по ст. 109 УК на 3 года лишения свободы. Облсуд приговор этот отменил и дело производством прекратил. Как обычно, после удачных выступлений у меня было бодрое настроение, и, хотя почти не спал ночь, чувствовал я себя хорошо.

Вечером 28 июня в 11 часов началась воздушная тревога. Мы снова спустились в подвал, как и остальные жители нашего домовладения. Скоро раздалась стрельба зениток, загудели самолеты и, наконец, посыпались зажигательные бомбы. Несколько бомб упало и на наш двор. Упавшие прямо на двор я быстро засыпал песком, кучи которого были подготовлены дня за два до этого. Одна бомба пробила крышу стоявшей во дворе уборной (канализации в доме не было), а две бомбы попали на чердак флигеля в этом же дворе. Здесь пришлось повозиться. Потребовалась вода. Ее подавали в ведрах те же две девочки Тася и Лена. Я был рассержен тем, что никто не хочет больше помочь, и силой вытащил из подвала Серафима Рудницкого, молодого лодыря, и заставил его тоже носить воду. К рассвету пожар на нашем участке, хотя и с большим трудом, был полностью ликвидирован.

Самолетов больше над нами не было. За оврагом горел многоэтажный дом ИТР по Бакунинской улице. Заревом была покрыта большая часть неба и в противоположной стороне. Отбоя не было, но я очень устал и лег на свою кровать отдохнуть. Полежал я очень недолго, как пришла жена и сказала, что горит чердак и крыша соседнего домика по улице Воровского, а живущие там глубокий старичок (фамилию забыл) с двумя сестрами, тоже старушками, беспомощны. Я пошел туда с Тасей и Леной, влез на крышу, но она подо мной провалилась. Пришлось очень трудно, но все же пожар мы втроем ликвидировали. Пожар этот возник не от бомбы, а от искр, разносимых ветром с горевшего дома ИТР, где пожар беспрепятственно продолжался, спускаясь с этажа на этаж. Было часов 9 утра, когда я, совершенно обессиленный, снова лег. Но тут же пришла подруга жены Т. М.Соколова со старушкой-матерью и племянником лет 12. Они рассказали, что их дом по улице Дзержинского сгорел, что весь Смоленск в огне и что надо спасаться за город. Я было пытался возражать, но все наши женщины ополчились на меня, стали собирать наличные продукты и мне пришлось снова вставать и идти с ними. В последнюю минуту тетя жены, Д. А.Зубова, 78 лет, предложила вынести из дома чемодан с одеждой и мою меховую шубу и положить их в траншее, выкопанной для будущего бомбоубежища. Так и сделали, а сами вместе с семьями Соколовых и Федоровых направились к Краснинским улицам.

Пройдя сад «Блонье», мы попали в сферу огня: справа горел бывший губернаторский, а ныне дом колхозника; слева – бывшее земство, а ныне областная совпартшкола. Такое же положение на улице Дзержинского, где горели все дома по обе стороны улицы, за исключением здания областного управления государственной безопасности. Его со всех сторон окружали пожарные машины, собранные со всего города, и поливали его мощными струями воды. Кроме этого дома, нигде в Смоленске сопротивления пожару со стороны местных властей организовано не было.

Наконец мы вышли к деревне Загорье, находившейся между Киевским и Краснинским шоссе. От нее оставалось несколько хат, стоящих друг от друга на некотором расстоянии. Хаты эти были без крыш. Оказалось, что хозяева их должны были переселиться отсюда согласно постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 27 мая 1939 года «О сселении с хуторов». Для побуждения к этому председатель местного сельсовета за несколько дней до начала войны сорвал с этих хат крыши.

Около одной из этих хаток мы, с разрешения ее владельца, и остановились. Расположились под открытым небом. Положение наше облегчала хорошая погода. Всего в нашем импровизированном таборе было 12 человек. Позднее несколько вечеров и ночей с нами провел член облсуда Жбанков.

Очень хорошо помню первую ночь на 30 июня. Несмотря на сильную усталость, я очень долго не мог заснуть, а сидел и смотрел на Смоленск, представлявший из себя огромный факел. Вид этот подавлял психику своим ужасным величием. С тех пор прошел 31 год. Много бед и несчастий выпало на мою долю. Четверть века я почти не имел общения с людьми, и все же такое ужасное впечатление, как в эту ночь, я испытал еще только один раз – 24 февраля 1942 года, приехав на смоленскую улицу Разина после советской воздушной бомбардировки, но об этом расскажу позже.

Утром 30 июня я направился в Смоленск на разведку. Моя жена, Т. М. Соколова, В. М. Федорова на работу свою не пошли, так как были не в силах. Остальные не работали. По пути я зашел навестить своих обоих тетей и дядю, живших по Всехсвятской улице, но вместо их дома нашел лишь дымящиеся головешки. Такое же положение и с домом по Коннозаводской, где жил с женой старший брат моей жены Н. К. Жуковский. Далее я пошел к себе на квартиру и увидел лишь стены и печные трубы, остальное все пожрал огонь. Заглянул в сад, в щель, куда были положены наши вещи. Они были целы. Отсюда направился я в облсуд в самую центральную точку города, известную там под названием «под часами». И здесь было все то же: голые стены, трубы, дымящиеся головешки. К суду, кроме меня, подошли секретарь нашей коллегии Е. К.Юшкевич, несколько канцелярских работников облсуда и нарсуда. Все стояли и не знали, что делать, куда идти. Наконец пришла Е. Ф.Филатова – заместитель председателя облсуда по уголовным делам. Она распорядилась идти в нарсуд Заднепровского района, не затронутого пожаром. Туда мы и пошли, потолкались там немного и разошлись. Никого из 25 работавших в Смоленске адвокатов в этот день я не видел, как и членов облсуда, кроме Филатовой, и начальства областного управления юстиции.

Пожар на центральных улицах города и на Рославльском шоссе продолжался весь день и всю ночь на 1 июля. Видел, как пожарные старались остановить пожар уже горевшего дома по Социалистической улице, носившего до лета 1937 года название «Дом героев железного потока». В этом доме был расквартирован штаб XI корпуса, командиром которого в 30-х гг. был Е. Ковтюх, являвшийся прототипом главного героя романа А. С. Серафимовича «Железный поток» Кожуха. Отсюда и такое название дома. Но в 1937 году Ковтюх был репрессирован, а дом лишен своего названия, и мраморная памятная доска с него была сбита, оставив на фасаде четыре зияющих дыры. Половину этого здания пожарникам удалось отстоять.

Последующие дни июля шли довольно однообразно: утром я шел в город, в Заднепровский суд. Там постепенно появлялись наши защитники с тем, чтобы через день-два снова исчезнуть за выездом из Смоленска. Как-то явился и Д. А. Мангейм, отсутствовавший целую неделю. Он рассказал, что очень испугался пожара 29 июня, бежал на вокзал, забрался в первый отходящий поезд, залез на третью полку, заснул и проснулся, когда поезд стоял в Брянске. Добираться обратно было очень трудно.

Суды в эти дни не работали. Дел у нас не было. Только 2 или 3 июля приходила ко мне жена того ветфельдшера из Глинок, по делу которого я выступал 28 июня. Она жаловалась на то, что ее оправданный муж все еще не освобожден, так как тюрьме ничего не известно о прекращении его дела. Я пошел в сельскохозяйственный институт, где теперь расположился облсуд, разыскал члена суда В. А. Панова, председательствовавшего 29 июня, и передал ему жалобу этой женщины. Панов сказал то, что знал и я: дело сгорело. Вместе с Пановым мы восстановили суть дела, мотивы к отмене приговора, которые я еще хорошо помнил. Он написал новое определение, копию которого и послали в тюрьму для освобождения оправданного.

Никакой другой юридической работы у меня больше уже не было.

Все, конечно, очень интересовались развитием военных событий. Но официальные сообщения, передаваемые по радио, были весьма скудны. Говорилось о тяжелых боях, об отбитии немецких атак на разных направлениях. Для меня было ясно одно: сражение идет на нашей территории, а названия направлений в сводках говорит, что наши войска отступают, а немцы продвинулись уже довольно значительно. Выступление Сталина по радио 3 июля подтвердило этот мой вывод.

Изданный в первые дни войны Указ Президиума Верховного Совета СССР об ответственности за распространение «ложных слухов» вызвал особую осторожность в разговорах. Я помню, как числа 10-11 июля к нам в консультацию зашел проститься с женой офицер, муж секретаря коллегии Е. К. Юшкевич, призванный еще 23 июня, а теперь покидавший Смоленск. В тот день в сводке впервые появились Бобруйское, Борисовское направления. Когда в разговоре с ним я высказал предположение, что Минск, очевидно, уже в немецких руках, то он заспорил и утверждал, что в Минске наши, а в направлении к Борисову и Бобруйску прорвались лишь отдельные танки. Теперь мы знаем, что Минск был захвачен немцами еще 30 июня.

8 июля, возвращаясь с работы, я встретил жену моего друга и сотоварища по Коллегии адвокатов Н. А. Пожарисскую. Она рассказала, что их семья вернулась из деревни в свою квартиру по Тимирязевской улице и, услышав, что наша квартира сгорела, а мы находимся за городом в поле, предложила перейти к ним на террасу (они занимали на троих человек одну комнату). На следующий день это мы и сделали. Остальные жители нашего табора перебрались тогда же в совхоз Миловидово, где их поместили в сарае.

14 июля утром в нашу консультацию явилось лишь три человека: В. Ф. Кузнецов, вступивший в Коллегию в конце 1940 года, a до этого бывший помощником областного прокурора, секретарь Е. К. Дашкевич и я. После 1 часа дня мы с Кузнецовым решили пойти в областное управление юстиции для ориентации в положении дел. Работников этого управления мы застали лежащими под деревьями в саду «Блонье», так как в городе была объявлена воздушная тревога. Все эти дни тревога объявлялась очень часто, но многие, в том числе и мы с Кузнецовым, не обращали на нее внимания, ибо налетов после 29 июня не было, за исключением одного случая, когда какой-то заблудившийся самолет днем сбросил бомбу на дом специалистов по Киевскому шоссе. Бомба пробила все четыре этажа одной из клеток этого дома. Увидев Кузнецова и меня, начальник областного управления юстиции А. И. Журов поднялся с земли и подошел к нам. Узнав о цели нашего прихода, Журов сказал: «Говорят, немцы уже в Красном» (это районный центр Смоленской области, километров 40-45 от Смоленска). Я спросил, откуда у него это известие, ведь сводки говорят лишь о боях в Витебском, Борисовском и Бобруйском направлениях. Журов ответил, что слышал это в обкоме и сейчас пойдет туда уточнить положение, а мне сказал: «Ты приходи завтра в 9 часам ко мне, и мы решим, что дальше вам делать». На этом мы распрощались с Журовым и пошли по домам.

Утром 15 июля я снова направился к Журову, но ни его, ни кого-либо из сотрудников облюста и облсуда уже не было. Зато, пересекая Советскую, а затем идя по ней в нарсуд Заднепровского района, я увидел много проезжавших по ней конных повозок с ранеными. По бокам их шли красноармейцы. Повозки ехали за Днепр. Создавалось впечатление отступающей армии.

В нарсуде Заднепровского района я застал лишь В. Ф. Кузнецова, Е. К. Юшкевич и секретаря этого суда А. А. Симкович. Кузнецов сказал мне на ухо: «Говорят, немцы в Хохлове» (село Смоленского района, в 23 км от Смоленска). Я отвечал, что похоже на то, и рассказал об исчезновении Журова и о движении по улицам военных обозов. Тут же пришли адвокаты Гайдамак и Н.Гольцова с ручным багажом. Они говорили, что не знают, что им делать. Я сказал, что Гайдамак как еврейке оставаться опасно, ибо давно уже слышно о плохом отношении фашистов к евреям. Обе они решили идти на вокзал и попытаться уехать. Пошел с ними на вокзал и я, а остальные отправились по домам. Так как Н.Гольцова была в поздней стадии беременности, я понес ее багаж.

На вокзале делалось что-то несусветное. Платформы набиты народом. Пойдут ли поезда, какие и куда – было неизвестно. Гайдамак и Гольцова решили остаться там и ждать. Я простился с ними и ушел.

Возвращаясь к себе, я заметил, что все караулы, охранявшие здание бывшей семинарии, в котором с 1919 года размещался штаб Западного фронта, а потом военного округа, сняты, и дом этот опустел. Во дворе дома, где жили Пожарисские, в последние дни стояла какая-то воинская часть. Теперь ее тоже не было.

Все говорило за то, что немцы в ближайшие часы могут подойти к Смоленску и в городе может начаться бой. Хотя сводка и в этот день говорила о Борисовском, Витебском направлениях, было ясно, что это не так.

На общем семейном совете нашего семейства и Пожарисских решено перебраться с наиболее нужными вещами и продуктами в нишу крепостной стены, построенной на рубеже XVI – XVII вв. при Борисе Годунове мастером Федором Конем. В эту стену упирался двор нашего дома. Это решение быстро было приведено в исполнение. В соседнюю нишу перебралось жившее в этом же доме семейство Рыкаловых из четырех человек. По общему желанию Пожарисских и наших я читал вслух акафист Спасителю. Часов в 11 вечера раздались два сильных взрыва. Я предположил, что это взорвали мост через Днепр. Так это и было. Вскоре на небе появилось большое зарево. Но было все тихо, и незаметно я, сидя, заснул.