Ей приснилась фотография

Черно-белая.

На ней молодые мать и отец.

Он с бородой, рубашка на нем расстегнута.

Он держит ее за руку,

Совершенно счастлив.

Она веселая, бесшабашная,

Босая.

На левой руке тонкая цепочка.

Она никогда не видела их такими,

Никогда раньше.

Хорошо, что ей приснился сон,

В котором они были...

Были другими...

Морозно.

Ветер.

Сквозняки.

Серьезно,

Дети,

Наденьте варежки.

"Мама,

Там девушка

Танцует босая."

Стала,

Смотрю. Где уж нам

Так не замечать края.

Пляши, юная.

Заводи ось земную.

Пусть не сорвется.

А мы подумаем,

Как не замерзнуть, зима лютует.

Остается только это, только это и остается.

Путь мой неблизкий, но и не то чтобы длинный.

Примерно, как у дяди Коли, от подъезда до магазина.

Взять дешевой водки, выпить здесь же.

И да пошло оно все к чертям, легче же без надежды...

Ляжешь так, вот прямо в лопухи за скамейкой.

Обретешь легкость и прозрачность мыслей.

Самолет проскользнет высоко неопасной змейкой.

Потом сразу ночь, звезды на золотых нитях повисли...

Пахнет твоя душа -

Мята и черемша,

Тмин, лебеда - покой.

Стой, говорю тебе, стой.

Не улетай за Буг,

Не покидай луг.

Здесь вся моя печаль -

Клевер, иван-чай.

Я выхожу, встречай.

Этьен вышел на улицу Жана Лантье.

Оглянулся, помахал кому-то в окне рукой.

В отеле на углу дремал портье.

Этьен шел. Сена текла, мост за мостом разделяли ее покой.

Этьен помнил, она однажды сказала:

"Твои волосы пахнут медом, как липы в саду Тюильри."

Он уедет завтра с Лионского вокзала.

Она все-таки купит себе то платье на Риволи.

Здесь, только здесь отыщет тебя награда.

На чужих простынях, на дверях здесь замок сломан.

Здесь рассвет войдет обнаженный сквозь ветви сада,

Сквозь витые решетки балкона и птичий гомон.

Он разбудит тебя, тихо скрипнет под ним кровать.

Близорукость, замедленный жест, немота, испуг.

Повели лошадей к собору, пора вставать.

Принимать этот дар. Жизнь заходит на новый круг.

Рога черно-белой коровы

Застревают в колючей изгороди.

По сетке бежит ток, невесомый,

Слабый, но он вполне чувствительно

Пробегает по ее нервам.

Корова вскипает, как бурун у подножья скалы.

Отскакивает неожиданно резво.

Снова стоит неподвижно, пережевывает узлы

Растений. Только вместо рогов у нее теперь месяц.

Светит.

Начинается ночь.

Опять поднимается ветер.

Ты - веретено.

Наматываешь на себя дни, прячешь свое нутро.

Все твое предопределено.

Кто вертит тобой, тот получит серебряное руно.

Я стою на безлюдной станции, выбрасываю сигарету в ведро.

На берегу океана запускают воздушного змея.

Он нанизан на мощный поток, как кровь на мече короля Артура.

Король празднует победу, быстро пьянеет.

Что же ты, Лорелея,

Глядишь хмуро?

Змей вьется, танцует, играет с ветром.

Загорелый мальчишка крепко держит конец нити.

Кажется, это было то самое лето.

Ничья песня еще до конца не допета.

И надпись над входом:"Живите!"

В полдень начинает дуть Левант.

Песчаные дюны двигаются и исчезают.

Тех, что моложе, слизывает океан.

Они, как собаки, идут и идут стаей.

Но размах океанской волны -

Нет у птицы такого крыла.

Ветер рвется с востока, с другой стороны.

Я стою. За спиной, подо мной, надо мной океан. Умерла...

Вода пробилась наружу.

Родилась,

Стала рекой, обрела имя.

Началось движение к морю или говоря попросту к смерти.

Жизнь от истока до устья,

Девяносто дней непрерывного течения, как, например, у Миссисипи.

Потом она утратит возможность утолять жажду.

Правда, приобретет другие возможности,

Станет соленой.

Люди назовут эту огромную массу воды другим словом.

В реку вольется новая вода,

А имя у нее останется прежним.

Мы - не вода...

Мы в лодке,

мы в старой лодке посреди страшного моря.

За водкой

Не выйти или выйти, но не избыть никакого горя.

Гнилая

Солома на дне, сквозь щели вода прибывает.

Карает,

Карает нас море, видишь, нет никакого рая.

Только дно.

На дне нет ни света, ни звука. Весточку

Не дано

Передать своим. Так что лучше покурим, деточка...

Ты - фасолина.

Я посадила тебя не в землю, в ночь.

Ты пьешь звездное молоко, иногда до меня доносится твой плач.

Ты прорастаешь во все стороны,

Оплетаешь корнями воздух, ты - Птолемеева дочь -

Ловишь сигналы космических радиопередач.

Ты вырастешь, дотянешься до края вселенной.

Однажды посмотришь вниз.

А я все сажаю фасолины, что-то же должно быть неизменно...

Поднимается предрассветный бриз.

У нее есть рыба

Прозрачная, как стекло.

Она медленно движется, совсем исчезает, если смотреть не под тем углом.

Через нее просвечивает стена аквариума, за ней окно.

В окне дождь, облака, человек идет под зонтом.

Так много лишнего, мы совсем незрячие.

Рыба, вода, стекло...

Так трудно глазам смотрящего.

Так ошибиться легко.

А бог бы стоял такой весь уставший, сильный.

Сплевывал бы на деревянный пол, ругался.

Руки его были бы перепачканы глиной.

Полки в его доме были бы уставлены горшками и тарелками из фаянса.

А меня бы не было, ну или я была бы совсем неопределимой.

Семечком, например, прилипла бы к его нижней губе.

Солнце бы смотрело на нас, облака проплывали мимо.

Я не знала бы ничего ни о тебе, ни о своей судьбе...

Дверь за собой не затворив,

Нарушив сразу все границы,

Вся молодость и вся порыв,

Вся настороженная птица -

Была и нет. Казалось мне,

Что в небе жаворонок пел.

Все в доме плакало о ней,

А стул скрипел..

Да ты не плачь, дорогая моя Жозефина.

Удивляйся, смотри.

Какой ослепительно-дивный

Разрывает нас мир изнутри.

Как он нетерпеливо покидает взрастившее его чрево,

Без сожалений.

Он единственный, для самого себя первый.

Ляжет тебе на колени.

Споет тебе песню.

Только ты уже не услышишь ни звука -

Слишком в груди было тесно,

Невыносима мука.

Я с утра кручусь, как белка в колесе.

Столько дел, ни на секунду не присесть.

Все проверить, ничего не пропустить.

Сад, тропинку у реки навестить.

Заглянуть во двор к соседям,

Съесть смородины с куста.

Расспросить, когда приедет

Тетя Вера. Полистать

Пару книг в библиотеке,

"ЧА", "ЩА" пиши с буквой "А"

Шумела чаща,

Скрипела дача.

В плащах гуляли

Две шипящих -

Две злых старушки Ча и Ща.

Континенты:

Пангея

Жил-был старый континент Пангея.

Не было материка вреднее.

Вечно он шумел и волновался

В океане бурном Панталасса.

Океан шумел, кипели недра.

И однажды у Пангеи сдали нервы.

Разделилась, словно ломтики печенья.

Началось большое приключение...

Океаны:

Тихий

Во мне гудят неистово вулканы,

Во мне десятки тысяч островов.

Я запускаю злые ураганы,

Баюкаю моллюсков и китов.

Я - сон.

Когда ты позвонишь,

Ответит тот, кто был когда-то мной.

Я - сон,

Мой враг - скребущаяся мышь,

Небрежное движение рукой.

И ты любой.

Последняя в этом году бабочка

Села на желтый лист.

Осень катится, сучка та еще,

Поднимается в синюю высь.

Обманувшейся глупой ласточкой

Выпадает из птичьего каравана.

Ей, кажется, очень страшно,

Но и умирать еще рано.

С вызовом пьет из лужи

Немолодой уже Аника-воин.

Разве может быть еще хуже.

Только ты и этого недостоин.

Размеры моего мира

Обычно малы ничтожно.

Тоненьким нанесены пунктиром,

Узором на лягушачьей коже.

Он, как мелкая речная рыба,

В заросшей камышами протоке.

Вроде бы и могли бы,

Да больно разбег короткий.

Тихо, слышно, как падает дубовый лист.
Под ногами хрустят стручки акации.
Как ненужные уже хитиновые панцири,
Выбравшихся на свободу существ. Солнце падает вниз.
Маленьким гекконом скользит по стене, исчезает в нижнем углу.
Кажется, безвозвратно, как мой спившийся брат Вася.
Если бы они оба обладали силами Ван-дер-Ваальса,
Они вернулись бы жить и разгонять сгущающуюся мглу.

Неторопливый, как широкая река, разговор.

Вдоль знакомой тропинки сладко умирает алыча.

Все иссякло, перестало трепетать, буйствовать, источать задор

Там, где даже капля редкого дождя горяча.

А в одной из монастырских башен спит геккон.

Как в янтарную смолу, он в этот августовский полдень погружён.

И я, как он...