Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Чему-нибудь и как-нибудь

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 121
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Это отрывок из дневника перевода «Евгения Онегина».  

Пятая строфа:  

Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь;
Так воспитаньем, слава богу,
У нас не мудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Ученый малый, но педант,
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.

Первые две пушкинские строки - «культовые». Пожалуй, их из ЕО, как и строку с «Мой дядя...», - знают все русские люди. 

Но надо разобраться, откуда они взялись и как к ним подойти.  

Ведь, сам Пушкин, как нас учили, был очень начитан и эрудирован? Какая у него была библиотека! Он, как мы помним, тратил огромные деньги на книги. Образование получил в одном из самых престижных учебных заведениях того времени.  

Или? 

Тут не скатиться бы в дешевое «разоблачительство», но все же… 

Начнем, все-таки, с позитива.  

То, что точно было хорошо в смысле образования у Пушкина – французский. Напомним, что Пушкин очень хорошо с детства говорил на этом языке (выучил его раньше русского). Дома были французские гувернеры, на французском говорили родители и их друзья. Естественный французский выговор был социальным кодом, определявшим элиту.

Пушкин даже настолько хорошо говорил по-французски, что кличка его в лицее была «Француз» (еще, правда, «обезьяна» и «тигр»). Свои первые стихи и пьесы Пушкин пишет по-французски. Так что, «Он по-французски совершенно...» - это, конечно, сам Пушкин. При этом, заметим, ни по-английски, ни по-немецки говорить и читать он так толком за свою жизнь и не выучился. Читал Байрона во французском переводе. 

Массив знания гением был получен, в основном, действительно, из огромного количества прочитанных за жизнь книг. У Пушкина была невероятно мощная способность синтеза знаний из разрозненных и, скорее всего, бессистемно читаемых источников, преломления полученных пестрых знаний художественной интуицией.  

Такие люди, как Пушкин, не учат, такие люди вспоминают. Недаром говорили о феноменальной памяти Пушкина, когда за одно прочтение он запоминал целые страницы художественных и поэтических текстов.

Учителя литературы, потому, повторяют уже сто лет, что царская аристократия тогда знала мало, все по верхам, настоящей глубины не было. Но Пушкин-то их вывел на чистую воду.  

Но «понемногу, чему-нибудь и как-нибудь» - это, все-таки, сам Пушкин.  

Первая цитата - из лицейского времени Пушкина. Пишет в письме сокурсник поэта Илличевский: «Учимся в день только семь часов и то с переменами, которые по часу продолжаются. На местах никогда не сидим, кто хочет учится, кто хочет гуляет. Уроки, сказать по правде, не весьма велики, в праздное время гуляем, а нынче начинается лето и мы с утра до вечера в саду, который лучше всех летних петербургких». «Гуляем, гуляем, гуляем». Пушкин особенно был из тех, кто гулять любил.

Граф Разумовский (Министр Народного Просвещения) резко осуждал широкий разброс в предметах, которые задумали преподавать в Царском Лицее Пушкинский курс, напомним, был первым в истории заведения.

Все на свете невозможно хорошо преподать и усвоить, потому что именно получится - «чему-нибудь и как-нибудь». Поэтому подручный графа Разумовского, тоже граф Жозе де Местр, даже представлял записку Государю, говоря в ней, что такой внушительный список предметов нельзя допустить (да еще сопоставьте с предыдущим письмом Илличевского – часы занятий небольшие и сочетаются с «гуляем, гуляем, гуляем") – все получится по верхам.

Жозе де Местр, в частности, писал: «Понятия смешанные, скороспелые, кои такого многоведа сделают скорее несносным и вредным педантом, нежели основательным знатоком». 

Не послушали графа. (Вот вам и «ученый малый, но педант», которое в строфе).

А теперь, что писал Александр Тургенев к Жуковскому уже в 1817 году, то есть уже после выпуска Пушкина из Лицея (Пушкин живет в Петербурге у родителей и «гуляет, гуляет, гуляет» - только теперь уже по-взрослому – с вином и девушками, а также скачет, как «сверчок» (это у него было такое прозвище в среде поэтов и писателей) по светским тусовкам).

Тургенев: «Посылаю послание ко мне Пушкина-Сверчка, которого я ежедневно браню за его леность и нерадение о собственном образовании. К этому присоединились и вкус к площадному волокитству и вольнодумство, тоже площадное 18-го столетия. Где же пища для поэта? Между тем, он разоряется на мелкой монете. Пожури его». 

Вот, что пишет о нем учившийся с ним на курсе в Царском лицее барон Корф: «Пушкин в Лицее решительно ничему не научился, но уже блистал своим дивным талантом. Пушкин ни на школьной скамье, ни после в свете не имел ничего любезного, ни привлекательного в своем обращении.  Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже для высшей любви или истинной дружбы. В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств... Пушкин представлял тип самого грязного разврата...»

Положим, Корф был желчный и завистливый человек. Но вот, что писали о Пушкине учителя в журналах во время его учебы в Лицее. Если предыдущего свидетеля можно обвинить в «обливании грзью», "зависти", то тут любимый учитель Кошанский пишет: «...крайне не прилежен: он способен только по таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень не велики, особенно по части логики». 

Другие учителя: «Успехи неощутительны», «Мало постоянства и твердости», «Вспыльчив с гневом и легкомысленен»,  «Больше вкуса к изящному, нежели прилежания к основательному».

Даже в самом ЕО отголоски этого «по верхам» прослеживаются. Вот, например, известное: 

Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет. 

В чем теория Адама Смита, прорывная для своего времени и по-прежнему корневая основа либеральной экономики? Она прежде всего оспорила и низвергла существовавшую до того простецкую теорию, имевшую название меркантилизма (в современном толковании монетаризма). Итак, меркантилизм говорил, что государство тем богаче, чем больше у него золота (ну, или денег). Для того, чтобы денег (ну, или золота) было в казне много, следует кого-нибудь ограбить: соседнюю страну (войной) или собственное население (налогами).

Адам Смит сказал: не надо никого грабить, соедините землю (он считал, кстати, ошибочно сельское хозяйство самым прибыльным сектором экономики), станки на мануфактурах, людские ресурсы и их навыки, и  вы произведете себе все, что надо. Ничего не придется и покупать. Самая главная первичная ценность – не деньги, а труд. И способность людей эффективно трудится на земле и мануфактурах. А там уже можно эффективно торговать, и получится золото.

Но «простой продукт», это пушкинское изобретение, у Смита такого нет. У Смита это сырье, ну или первичная продукция с полей за вычетом из нее издержек на труд, -  из которой потом путем наложения добавленной стоимости получился товар. Вот и, собственно, все.  

Набоков пишет, что, конечно, Пушкин читал Смита во французском переводе (и даже, что скорее всего профессор Куницын еще в Лицее «проходил» с учениками Смита). Во французском переводе у Смита очень много употребляется термин Produit Net, то есть «чистый» продукт, который остается у работающих после того, как вычесть из стоимости продукта потраченный на его производство труд. Это некий аналог gross profit. У Смита есть и Gross Domestic Product, и National Product. Но что такое «простой продукт», загадка.  

Я предполагаю, что Пушкин изначально поставил «простой продукт» в качестве рабочего варианта для соблюдения размера строки, некой смысловой калькой от французского Net, - «чистый», - а потом притерлось и забылось. Но ведь, это и есть «как-нибудь». 

Владимир Набоков писал о первом четверостишье: «Парафраз этих строк, которые трудно перевести, не добавив и не убавив смысла, звучит так: «Все мы обучались то одному, то другому, то так, то сяк» или просто: «Мы учили что попало и как попало».

Опять же Набоков писал, что очень похоже на Байрона (и приводит отрывок – на мой взгляд, вовсе не близкий по смыслу из Байрона), а также отрывок из малоизвестного автора Ульрика Гюттэнгера  – также, на мой взгляд, не близкий по смыслу, но который, как Набоков считает, «пушкинский отрывок напоминает до странности».

Педантами, как предупреждал помощник графа Разумовского, выйдут из Царского Лицея питомцы, если преподавать им все скопом. То есть, не «учеными малыми» выйдут, а буквоедами, не понимающими сути, но только видящими букву изученного. «Педант» - значит именно «формалист», «догматик».  

Об этом слове стоит поговорить подробнее.  
 

В русском языке слово «педант» звучит достаточно уважительно. В английском языке прямой аналог «педанта» - “prig”, но оно имеет оттенок звучания «высокомерный надутый щеголь», «фат, гордящийся свои знанием», отчасти «сноб». То есть, семантическая окраска отрицательная. В русском языке у «педанта» оттенок, скорее, «сухой книжный червь», не умеющий применить к реальной жизни глубокое имеющееся теоретическое знание. Хотя, и надутый «учитель» это тоже у Пушкина «педант».

Глупые недоучки в свете оценивают Онегина: «О, да, человек знающий, но, позвольте скажу вам, Петр Степанович, все это знание теоретическое, книжное – нет еще в нашей молодежи жизненной мудрости». А что еще сказать двум старым неучам в свое оправдание? То есть, они находят зацепки для повышения своей самооценки, квалифицируя Онегина «переучившимся» теории – хоть и признают его великую образованность (которой, на самом-то деле, нет).

Но вовсе не все учились в то время «чему-нибудь и как нибудь». Окончив Лицей, Пушкин тусовался с грандами русской литературы, многие из которых были много старше его, а самое главное, были, действительно, глубоко образованные и эрудированные люди – Жуковский, Батюшков, Карамзин, например, – это он с ними пытался скрыть свое лицейское дырявое образование, свою молодую необразованность, свое «чему-нибудь» и «как-нибудь».    

Кстати, Пушкин сам это свое «мы все учились понемногу» опровергает в этих же строках. Вовсе не все  тогда так учились. Случался же, все-таки, «важный спор» в свете, - тот, в котором Онегин предпочитал хранить молчание. Значит, было кому вести этот спор.  

Владимир Набоков писал о строфе, что педант – человек, любящий изрекать, провозглашать, если не проповедовать, излагая свои суждения в мельчайших подробностях.  Pedante – встречается еще у Монтеня, в смысле «учитель», но в смысле комический учитель, любящий «поучать», тип, подвергавшийся осмеянию в фарсах. Оксфордский словарь говорит: «Человек, знающий книги лучше, чем жизнь».

«Слово применимо и к тому, кто всячески, к месту и не к месту, применяет свою излюбленную теорию». «Ученость, лишенная скромности и юмора». Вот хорошо: «Человек, не способный мыслить вне своего ремесла и образа жизни».

Приходится признать, что, если значение слова таково, как последнее приведенное выше, то тогда в переводе это значение «педанта» утрачено. «He knew too much too well» - совсем не то, по крайне мере на поверхности.

Но Набоков предлагает еще одно толкование: «Человек, который вводит в заблуждение, демонстрируя свою «ученость». Не знающий меры подробностям и пояснениям, который хочет подавить количеством информации».

Вот это ближе. Глупые сановники, видя Онегина, и слыша одну его кстати фразу о предмете, предполагают за ней «под водой» массив айсберга знаний, - они и не подозревают, что фраза плывет одинокой льдинкой. И тогда, от зависти и страха перед ним, они говорят: «У, педант». Они дорисовывают черта, там где его нет.

Набоков пишет, что по некоторым мнениям, в оригинале было «Ученый малый, НЕ педант», а не «Ученый малый, НО педант». Это было бы логично. Набоков говорит, что это была типографской ошибкой. Только, пишет он, не понятно, почему Пушкин оставил в трех последующий изданиях «НО».

В доказательство этой версии есть рукопись, в которой первоначально отрывок звучал так:

Назло суду Зоилов строгих –
Конечно, не был он педант,
В Онегине, по мненью многих,
Скрывался не один талант. 

Ну, вот, Владимир Набоков, великий писатель! А то неизвестно, что опечатки, описки, ошибки – кладезь удивительных писательских открытий, двигатель развития сюжета, улучшения формы. Да, «ученый малый, НО педант» вообще-то не имеет последовательного смысла. Но насколько отрывок с «НО» звучит объемнее, насколько много открывается возможных толкований, нюансов, насколько богаче картина отношения к Онегину, и его характеру окружающих – чем в первоначальном варианте! Я уверен, если и была опечатка, Пушкин ее увидел, обрадовался, сохранил.   

«Счастливый талант», пишет Набоков, это галлицизм, от распространенного «talent heureux». Налету списывал Александр Сергеевич у французов.  То же и «огонь эпиграмм».

А вот еще один первоначальный вариант отрывка:

Подозревали  в нем талант,
И мог Евгений, в самом деле,
Вести приятный разговор –
А иногда ученый спор –
О господине Мармонтеле,
О Карбонарах, о Парни,
Об генерале Жомини.

Так вот, кто у нас заводил ученые споры!

Но нет, отрывок вошел в конечную версию совсем другим. Онегин, все же, «чему-нибудь» и «как-нибудь» и в серьезном споре молчит. Это логично – в свете того, что мы сказали ранее о его недовольстве своим «обманным» положением. Но интересно, что и в этом первоначальном отрывке есть ирония. Набоков подробно рассказывает обо всех перечисленных в нем исторических персонажах и реалиях. Не надо было быть сильно «ученым», чтобы вести обо всем этом спор.

Безусловно, про нежданные эпиграммы и улыбки дам – это, всенепременно, Пушкин – мастер на проказы, остроты, спонтанные блестящие насмешки. Эпиграммы доводили его и до дуэлей – например, он стрелялся с Кюхельбеккером за эпиграмму.

В переводе отрывка нужно передать многое. Ну, например: «Судей решительных и строгих» - это явно ирония, речь идет о людях, которые – чем меньше разбираются в предмете, тем категоричнее их оценки.  

Еще мечтой Пушкина, которую он проецирует на Онегина, было так легко отскакивать в светском общении, как настоящий ком-иль-фо. Но у самого Пушкина так легко отскакивать  не получалось.

Вот, что пишет о нем Пущин, его лицейский сокурсник и друг всей жизни: «Пушкин с самого начала был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то, чтобы он играл какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных, но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело к новым промахам... В нем была смесь излишней смелости и застенчивости, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило. Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом...»

Вот и понятно теперь, с какой любовью проецирует на Онегина желанные и недоступные ему качества Пушкин. Параллельно заметим, что эти холодные назидательные строки Пущин писал уже после смерти поэта. Вот тебе и «друг бесценный, товарищ верный и прямой»... Знаем ли мы, что говорят о нас за спиной друзья? А что они скажут о нас после смерти – в особенности, если мы обежим их?

Последнее. «Эпиграмма – колкое остроумное замечание, насмешка, острота» - это Лотман приводит из «Словаря Пушкина». Поэтому мы правильно перевели эпиграмму как «line». Более того, «эпиграмма» в нынешнем ее понимании русским читателем как некого формата сатирической поэзии вводит в заблуждение. Пушкин несколько раз подчеркивал, что Онегин не был способен к поэзии. Значит, он просто отпускал остроты, шутил к месту и удачно.  

В итоге, получился следующий вариант перевода (каюсь, в пятой строке сломал размер):

 

We learned in class and recreation -

In latter more, in former less, -

So by each other’s education

We get quite easily impressed.

By many experts in no field

(Whose verdict could not be appealed)

Onegin knew too much too well.

He had about him a spell

That made him in no matter what

A pundit with a knowing nod, -

He kept his comments sharp and short,

Went silent in a risky spot, -

And with a line composed in style

Would make the dames around him smile.

Комментарии

No post has been created yet.