Fallor ergo sum (Я ошибаюсь, значит я существую) - Блог

Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Fallor ergo sum (Я ошибаюсь, значит я существую)

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 315
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Я хочу заранее извиниться за некоторую сложность статьи, - хотя, с другой стороны, кому тема будет интересна, возможно, отличит в ней пару забавных мыслей.

Тема статьи, собственно, сама мысль.

Что такое мысль? Что мы делаем, когда думаем?

Интересно, что за всю историю человечества на эту тему было продумано и написано структурно не так много, - основная масса серьезных исследований в области случилась в поле психолингвистики в ХХ веке.

Мысль до того представлялась чем-то само собой разумеющимся, - таким, о чем и думать и писать, вроде бы, незачем. Мысль - это то, как мы мыслим мир, - мыслить саму мысль нужно бы некой мета-мыслью, которой у нас нет. Мыслить мир, мыслить друг друга, мыслить Бога – это пожалуйста, но мыслить мысль означает подвергать анализу некую аксиому, некую догму и максиму, которая есть данность, и без которой ничего не будет вовсе.

И тем не менее, по поводу того явления , что называется «мыслью», я попытаюсь здесь высказаться.

Итак, начнем с лингвистики, ибо осмысленная речь должна быть, по общему мнению, связана с процессом мышления.

Лингвистика подходит к термину «мысль» осторожно. Реймер (1974) пишет: «Термин «мысль» может быть неверным понятием для этих процессов (процессов формирования речи – А.М.) по двум причинам. Во-первых, не обязательно мыслительные процессы нами осознаются. Даже если мы иногда сознательно задумываемся предварительно о том, что собираемся сказать, наша речь чаще бывает спонтанна, исходит от нас без всякого следа предварительной ментальной подготовки. Поскольку мозг производит язык, мы понимаем, что некая предварительная стадия подготовки должна была случиться, но эта стадия чаще всего нами не осознается, так что термин «мысль» здесь не подходит...»

То есть, при говорении мы чаще всего не «обдумываем» нечто, подготавливая высказывание. Мы не обдумываем это нечто заранее так, как представляем себе мысль в обиходе – в виде стройного логического языкового дискурса. Высказывая мысль (statement, утверждение о мире), мы, на самом деле, как бы и не имеем мысли. Или имеем ее, но совсем не в том виде, в каком привыкли определять мысль.

В каком же виде тогда мы ее имеем?

Лингвистика говорит нам о том, что в каждой смысловой единице (semantic unit) высказывания мы имеем некий смысл. Логичным будет предположить, что эти смыслы мы имеем, например, и в сознании, когда формируем речевые сообщения, и процесс формирования речевых сообщений есть просто «перевод» неких концептов сознания в языковые символы.

Значит, наша мысль есть просто набор неких концептов, которые в зависимости от ситуации конфигурируются у нас в сознании в логические цепочки, и эти цепочки затем «переводятся» в речи в языковые символы. В этом заключается так называемая «концептуальная теория смыслов» в лингвистике, - но увы, она не дает нам удовлетворительного объяснения феномена «мысли». Например, сложно предположить существование в чистом сознании концепта междометия «ох» или «ай» без внешнего мира.

Вообще, концептуальная теория слишком уподобляет мышления языку. Концепты в сознании, согласно этой теории, должны быть чем-то наподобие тех же слов, просто существующих в некоем «мыслительном лексиконе». Но кто сказал, что это так? И не есть ли это просто простейший (и неправильный) способ представить себе мыслительный процесс?

Известны случаи, когда человек развивался и вырастал вообще без языка, и при этом, попав в среду людей, демонстрировал высокие показатели интеллекта и мысли - по прежнему не владея языком (случай Джини, смотрите Curtiss S. Genie: А Psycholinguistic Study of a Modern-day «Wild Child» . New York: Academic Press, 1997, см. также Википедия)

Кертис, одна из команды лингвистов, занимавшихся с Джини, пишет: «Язык и мысль отличны друг от друг и представляют собой разные сущности. Для многих из нас дело представляется так, что наши мысли просто закодированы в слова. Но мысли Джини никогда не кодировались словами (а тем не менее существовали – А.М.), но есть много способов (невербальных – А.М.) мыслить».

В лингвистике существует ряд теорий, которые, прямо противоположным образом по сравнению с «концептуальной теорией» ментального лексикона объясняют смысл (а значит, мысль) высказывания, - они говорят о том, что любой смысл находится в ситуации говорения, а вовсе не закладывается в сообщение сознанием говорящего (то есть, мысль - это некое отражение ситуации и контекста). Это, например, теория употребления языка (The Use Theory of Meaning), и некая промежуточная теория между гипотезами, объявляющими смысл «объективным» и гипотезами, говорящими о «субъективном» смысле, - это, например, теория Естественного Семантического Метаязыка (Natural Semantic Metalanguage) Вежбицкой и Годдарда, говорящая о существовании неких базовых объективных «атомов смысла» (semantic primitives), реализующихся в разных контекстах во всех без исключения языках.

Итак, мы имеем точку зрения, что мысль есть нечто подобное языку, существующему изначально у нас в голове (так называемый «язык, на котором мы говорим сами с собой»). Мы имеем точку зрения, что мысль рождается в нас отражением конкретной ситуации, - то есть, не рождается в начале сознанием, но лишь является обусловленной реакцией сознания на внешний мир (это означает, что «нашей» мысли, в сущности, нет). Мы имеем и ряд промежуточных вариантов. И наконец, мы имеем полученное из практических исследований предположение о том, что мысль есть дитя сознания, но при этом вовсе не обязана быть связана с языковым дискурсом, то есть существует сама по себе, отдельно от него, и влияние на нее языкового дискурса не обязательно благотворно.

Последний вывод интересен, в дальнейших рассуждениях мы оттолкнемся от него, но и предшествующие ему положения важны. Ведь осцилляция между полюсом «мысль определяется концептом» и «мысль определяется контекстом» очень показательна. Очевидно, что и тот и другой подходы имеют свою ценность, и тот факт, что существуют «промежуточные» гипотезы, пытающиеся органично объединить два противоположных полюса, говорит о том, что надо двигаться в сторону синтеза. И сама теория лингвистики защищает плавный переход от семантики к прагматике, от лингвистического смысла к смыслу контекста, к стратегии говорящих, к конкретной ситуации и ее фоновому знанию говорящими.

Выготский в своей работе «Мышление и речь» пишет, что мышление есть всегда обобщение. Это поначалу кажется очень верным в применении к семантике.

Говоря, мы всегда абстрагируемся от конкретного референта. Указывая на лошадь, и говоря «лошадь», мы, строго говоря, говорим о лошади вообще, о концепте лошади, - и лишь конкретные контекст и ситуация, - например, наш жест в сторону конкретной лошади, или знание той очевидной лошади, о которой речь, - сужает семантическое поле и позволяет сделать вывод, что мы говорим о данной конкретной лошади с конкретными ее отличиями от других лошадей в классе понятий «лошадь». Но именно контекст и ситуация, делают так, что мы говорим о реальной лошади, а значит в момент говорения мысль наша, какова бы ни была ее природа, сужает и конкретизирует некий обобщенный класс лошадей до конкретной лошади. Мы «думаем» о конкретной лошади.

Итак, получается странная картина. С одной стороны, говоря, мы «обобщаем» смысл мыслью, с другой – при участии контекста «сужаем» и конкретизируем его.

При этом, если наше думанье абстрагировано, это вовсе не значит, что контекст отсутствует. Если у нас перед глазами нет конкретной лошади, но мы думаем о ней, у нас перед мысленным взором появляется конкретная лошадь, как бы мы не пытались придать образу характер «обобщенной» лошади. У лошади в нашем ментальном представлении ее будет свой особый окрас, осанка и порода, - пусть это и будет тот образец общего класса понятий, который в семантике зовется наиболее укоренившимся в психике прототипом.

Лингвистический смысл семантической единицы языка имеет калибровку - существуют семантические поля. Поля могут быть более узкие или более широкие. Сужение семантического поля до предела происходит уже в области контекста речевого акта, в области прагматики. Опять мы имеем то, что смысл находится как в нас самих, так и во вне нас. Как это совместить?

Перейдем к решению проблемы.

Человек есть, прежде всего, живая система, - главным определением которой является физический обмен с окружающей средой и стремление продлить свой век как можно дольше во времени (инстинкт выживания).

Потому любая мысль человека есть изначально порождение бинарного состояния живой системы – «я» противопоставляется окружающей среде. Мысль человека в агрегате потому изначально обнимает собой весь мир, она тождественна этому миру, более того, она равна ему. Начиная «думать», человек начинает думать о мире («я в мире» есть лишь разновидность внешнего мира). Первоначальная мысль человека есть потому весь внешний мир (мысль есть изначально отражение всего бытия).

В контексте ситуации происходит сужение мысли до конкретного референта. То есть, мысли на самом деле изначально нет ни как дискурса, ни как проявления воли, это лишь слияние сознания с внешним миром. Как только появляется воля (шопенгауэровская воля к жизни, проще, инстинкт выживания), происходит сужение смысла, то есть мысль начинает отражать и определять тот фрагмент реальности, который нужен "думающему" для выживания.

Но имеет ли этот фрагмент свой референт в действительности?

Тут мы приходим к тому, что в конкретном контексте «мышления» в бинарном сознании человека происходит одновременно два разнонаправленных процесса – процесс обобщения и процесс конкретизации. Столкнувшись с реальностью, языковое сознание сначала обобщает ее – это делается для того, чтобы проанализировать ситуацию, сопоставить ее с неким средним «общим» понятием и сделать на его основе прогноз реальности.

Интересно, что это нужно не столько для того, чтобы спастись от опасности, создать от нее защиту, но в гораздо большей степени для того, чтобы создать в сознании наиболее благоприятный для выживания сценарий будущей (или альтернативной) реальности. Эти две вещи тождественны, но не равны, а в течении времени и в конкретных ситуациях расходятся очень далеко. Именно создавая благоприятный сценарий, сознание конкретизирует ситуацию, но делает это в реальности альтернативной, - сценарий последней (который мы и именуем «мыслью») оно накладывает на бытие.

Итак, в начале, сталкиваясь с реальностью, мы обобщаем ее, и тем самым покидаем реальность. Далее мы конкретизируем - но не реальность, - а наш обобщенный образ реальности, нашу абстракцию. Конкретизированная абстракция накладывается нами на реальность в виде акта речевого высказывания (см. How To Do Things With Words, John Austin, 1962).

Если я стою в Ясной Поляне у подножия холма, и вижу перед собой дорогу, взбирающуюся на холм и лес на холме, я вижу только холм, лес и дорогу, то я ничего больше не вижу, например, усадьбы Толстого за холмом. Мое восприятие реальности ограничено холмом, я вижу лес, дорогу, небо и прочее, но я не вижу усадьбу Толстого. При этом мысль моя всегда обобщит видимое в некую абстракцию, включающую усадьбу Толстого, а высказывание на эту тему со спутником всегда конкретизируют эту абстракцию в виде полезного мне дискурса.

Моя мысль есть сначала ощупывание реальности обобщением, абстрагирование ее, а затем наложение на реальность конкретного фрагмента абстракции - полезного ее фрагмента - с целью превратить этот фрагмент в реальность.

Конечно, ничего хорошего из такого противостояния сознания и реальности выйти не может. Если даже мы не слушаем учения даосизма, то мы могли бы хотя бы послушать своего европейского епископа Беркли с его Esse est percipi («Существовать значит быть ощущаемым»). И дело не в том, хорош солипсизм или нет объективно, - никакой объективности нет уже в силу самой объективной из всех истин: мы умрем, и этот мир для нас перестанет существовать, - а значит, мы – центр этого мира, и все, что в нем происходит, пока мы живем, касается только нас, и только то, что касается в нем нас, в нем происходит.

Значит, когда мы стоим перед холмом в Ясной Поляне, и не видим усадьбы Льва Толстого, ее нет (разве не могли ее за то время, что вы гуляли по парку, взорвать?) а то, что нам представляется в виде усадьбы Толстого, которую мы помним, когда стоим перед холмом, закрывающим ее, это только еще один референт реальности (элемент нашей памяти), - но мы выводим обобщения из всех видимых и ощущаемых элементов реальности (включая память) вместе. А затем из абстракции конкретизируем (создаем) альтернативную реальность.

Интересно, что реальное сознание человека не может жить в этой созданной языковой компонентой сознания альтернативной реальности. Сознанию по необходимости приходится создавать аватар себя, живущий в этой альтернативной реальности.

Это есть наше «Эго». Мы пишем свое Эго как художественное произведение, как роман. Мы страдаем, потому что то и дело (часто) герой "нашего романа" вдруг вынужден просыпаться, ощущать холод Вселенной и понимать, что происходит что-то катастрофически «не то». Но по замкнутому контуру в нас тут же включается инстинкт самосохранения, который принимается «ощупывать» языковым сознанием реальность и создает в виде экстренной помощи для нас все новые и новые разновидности альтернативных реальностей, на «мысли» о которых мы на время успокаиваемся.

Самый крайний признак такого невроза – писание художественных произведений, как слепков альтернативных реальностей. Обычно мысль о создании таких реальностей в письменном дискурсе выглядит привлекательной и безопасной со стороны, но для искренно занимающегося этим делом она разрушительна, ибо окончательно ломает естественную связь пишущего с миром реальных ощущений. Она закупоривает тело, призванное обмениваться жизнепродуктами с окружающей средой. Художественный дискурс (в особенности так называемый «реалистический» жанр) есть обман в квадрате.

Характерно, что литературный реализм только потому «реалистичен», что он реалистично копирует не жизнь, но абстракцию жизни, созданную пораженным сознанием. Самый «реалистичный» реализм, ловящий «время», лишь повторяет самые распространенные и наглядные абстракции в головах людей, не имеющие никакой связи с счастьем и истиной человека.

Комментарии

No post has been created yet.