Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Из будущей книги «Солнце в европейском искусстве»

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 1731
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Европейская политическая мифология «короля-солнца» подразумевает прежде всего восстановление порядка: как солнце возглавляет светила, и восходя, представляет зрителям всю славу мира, так и король ведет за собой политические порядки, и одновременно показывает, что красота порядка уже существует как некоторая данность, соотносящаяся с его существованием. Критика такой монархии и восстановление демократии была многоэтапной, и мы рассмотрим один из эпизодов такой критики на периферии Европы.

Вызовом для классического рационализма стал библейский рассказ о сотворении света в первый день, а солнца -- в четвертый. Свойство предшествовало субстанции, что противоречило классической философии. Греческие отцы Церкви по-разному решали проблему:

Василий Великий отметил календарное значение солнца, как дополнительного маркера дня и ночи. День и ночь вполне могли бы существовать без солнца, но тогда бы мы не могли вычленить эфир как отдельную субстанцию, мы бы ныряли в день и ныряли в ночь, не зная устройства мира. Тогда как солнце, освещая эфир, дает возможность отсчитывать существование субстанций от наиболее универсальной субстанции, заменив семантический подход к творениям на математичекий. Можно уже не только познавать вещи по их именам, но и вести их счет.

Григорий Богослов считал, что сначала свет был “бестелесным”, а потом был инструментализирован солнцем. При этом свет является исключением: вид получил самостоятельное существование прежде материи. Но Григорий Богослов исчитает, что свет как наиболее универсальный вид и может вести себя иначе, чем более партикулярные виды.

Иоанн Дамаскин стал утверждать, что солнце является не субстратом света, а его сосудом (δοχειον). В этом смысле появление солнца после света не более парадоксально, чем появление масляного светильника после масла. Иоанн Дамаскин также считает солнце прежде всего календарным, а не оптическим инструментом: солнце возникло не сразу, но и время возникло не сразу -- и эти два “не сразу” солнце и позволяет соотнести, чтобы лучше понимать не только смысл вещей, но и смысл событий.

На переходе к Новому времени греческая мысль, опираясь на наследие греческих отцов Церкви, пытается мыслить проблемы, которые поставила европейская наука, но понимает эти проблемы не как новый способ рассуждения, а как альтернативный язык научного знания, при переводе которого и обнажается новая философская проблематика. Поэтому удивительным образом греческие мыслители легко воспринимают и интеллектуальные принципы научной революции, и совсем иную магистральную иезуитскую науку или вторую схоластику, так как для них это не разные исследовательские программы, а разные попытки перевести христианский платонизм на язык современного научного опыта. Одним из таких греческих мыслителей был Георгий Корессий.

Георгий Корессий просто закрепляет за солнцем субстанцию, а за светом свойство. Но он просто пытается найти в Писании как можно больше примеров, когда свойства начинают действовать независимо от субстанции. Субстанция остается рутинной и привычной, тогда как свойства могут вести себя сколь угодно эксцентрично. В Писании тело Христово стало невидимым (Лк. 4, 30), львы не съели человека (Дан. 6, 18; 22), купина горела, но не сгорала (Исх. 3, 23). При этом Корессий незаметно для себя вводит корреляцию свойств вещей, участвующих в такой ситуации: с одной стороны, у Даниила появилось эксцентричное свойство не быть съеденным львами, а с другой стороны, львы обрели столь же невероятное свойство быть сытыми независимо от того, съедят они Даниила или нет. Другой ход Корессия указывает на то, что кроме самого наличия качеств есть еще и их количество. То, что для отцов Церкви было важнейшим объективным достижением при сотворении мира, появление количеств, то для Корессия оказывается просто одним из аргументов в его рассуждении. Свет имеет число свойств близкое к нулю, потому что он светит, и всё, так что ему почти всё равно, существует ли солнце или не существует. Когда появляется солнце, то свет просто передает количественность своих свойств самой вещи: свет имеет самое большее одно качество светить, и солнце существует только в виде одной единицы. Соприкосновение вида и материи оказывается переводом количественного параметра с одного языка на другой: с языка усвоенного извне платонизма, учения об эйдосах, которое из механики мысли превратилось в просто созерцание проявленности качеств в эйдосе -- на язык учета материи как главного момента в познании. На помощь философии вполне могла бы поспешить и символика античной мифологии -- падение Фаэтона утверждало монархию Гелиоса как того, кто только и может твердой рукой поддерживать в себе все свойства, необходимые для передвижения по небу.

Такой “перевод” требует и некоторой психологизации учения о познании. Познавать с помощью логических инструментов мы можем сколь угодно сложные вещи, тем не менее, мы познаем качественно, когда что-то оказывается больше всего представить. Корреляции эксцентрических свойств должна соответствовать в познании корреляция нормативных очевидностей: миру, вдруг высвечивающемуся в своей очевидности, бежит навстречу некоторая простота наших представлений. Именно такая корреляция и позволяет познавать субстрат по свойствам, хотя свойств много, а субстрат один. Свойства вдруг застывают в вопросе перед своей же субстанцией, и начинают что-то говорить о субстанции и как-то на нее указывать, когда навстречу им спешит наше же ясное представление.

Именно исходя из такой скорости и объективных, и субъективных параметров познания новогреческая мысль после Корессия критикует картезианство: например, Афанасий Псалидас говорит, что вопреки Декарту существуют случаи, когда протяженность не есть достаточное условие существования тела. Например, в кривом зеркале, в отличие от прямого безупречного зеркала, появляются дополнительные протяженности, но отражение в зеркале не становится от этого телом. Псалидас не допускает, что отражение в прямом зеркале обладает телесностью, потому что оно есть лишь количественное удвоение тела, но при изменении как количественных, так и качественных параметров отражение начинает претендовать на телесность. Следовательно, говорит Псалидас, мы не можем определять телесность только через протяженность, но должны найти ту очевидность, которой обладает тело, чтобы оно было познаваемо именно как тело.

Но самое важное для нашей темы: корреляции Корессия позволяли не только соотнести вещь и отражение в зеркале, но и непосредственность наших чувств и живописную репрезентацию. Чем более непосредственно мы чувствуем, тем больше мы созерцаем уже не зеркальность, а живописность происходящего. Первыми посетителями своеобразной картинной галереи, согласно Корессию, были три отрока в вавилонской пещи, которые непосредственно соприкасаясь с огнем, видели в нем росу. Они не испытывали боль только потому, что огонь, приближаясь к ним, вдруг чудесно превращался в росу, но потому, что порядок их видения был знаточеским, а не реактивным. Они умели любоваться росой, и едва чувствуя какую-то прохладу, хоть какое-то ее количество или присутствие, они сразу это малое присутствие превращали в единичное количество, а эту единичность развертывали в полноценное присутствие росы. Так коррелятивный перевод оказывался и содержанием того чуда, которое низвергало монархию и утверждало демократию гонимых лучше всяких политических теорий.

Комментарии

Две эмигрантских лиры: солнце и шахматы

 

1

 

Семь букв, три слога, слово, имя -- ты,

Сиянье из небесной темноты.

 

Семь букв, как цепь стальная -- не порвать,

Семь букв, до смерти их не дописать.

Как серафим у Боттичини: искусствоведческая ошибка Иннокентия Анненского и ее мировоззренческий смысл
“Тоска возврата” Иннокентия Анненского, сонет с нетрадиционной рифмовкой, воспроизводящий значительную часть образности стихотворения “Святая” Стефана Малларме (1865; больше известно по песне Равеля 1...
Как риторика работает над собой: ренессансный перевод и комментарий
Хотя многие произведения и росписи Антонио Пизанелло (ок. 1395--1455) утрачены, можно с большой долей уверенности говорить, что здесь описывается не какое-то произведение или группа произведений, а во...
Владимир Борисович Микушевич - Учитель
Настоящего Учителя никакому ученику никогда не перешагнуть. Можно лишь приблизиться, можно стать вровень. Научить - это не начинить головы фактами, а уверенно указать путь к цели. Если цель - служение...
Констан Монталь и Николя Пуссен: добродетели на три-четыре
«Литературные жанры», монументальное произведение патриарха бельгийского символизма Констана Монталя, удивляет сразу: жанров шесть, а не классицистские эпос, лирика и драма, воспетые немецким идеализм...
Гельмгольц в богословии
«Система философiи» о. Серапиона (Машина), вдохновившая Павла Флоренского на создание «Опыта Θеодицеи» -- редкий случай философской системы, в которой Gestalt всегда предпочитается Bild’у, а эйдос -- ...
Мария Полидури: этюд-переводы
Д.Н. Сабировой Мария Полидури (1902—1930) неизвестна русскому читателю, хотя кого не тронет ее история отношений с Костасом Кариотакисом, поэтом. Эти новые Сапфо и Алкей любили друг друга, но у него...
Прокрида: комментарий к стихотворению Туа Форсттрём
Обращаясь к изображениям Прокриды, мы видим, что в старых изображениях, как у Пьеро ди Козимо (1495) или Веронезе (1580) Прокрида ранена так, что склоняется головой вперед, словно от изнеможения и вни...
Гулливер в стране еху
Бельгийский живописец и график Джеймс Энсор (1860-1949) прожил очень долгую жизнь, оказал влияние на становление экспрессионизма и символизма в искусстве, на склоне лет был принят в Королевскую академ...
Василий Кондратьев и Эль Греко
Выход поэтического собрания Василия Кондратьева (1967--1999) нельзя не отметить. В элегическом тетраптихе Василия Кондратьева “Сон по дороге домой” (1988), памяти Геннадия Шмакова, третья часть заканч...