Ко дню рождения Зощенко

10 августа 1894 года родился Михаил Зощенко. К этой дате представляю пару-тройку небольших историй в виде неких (несуществующих на самом деле) дневниковых записей. От лица самого Зощенко.  По воспоминаниям дорогих и любимых его друзей, общественных деятелей, родных и близких: К. Федина, К. Чуковского, В. Зощенко и др. Итак… 

Никак не мог насытиться тишиной. Свежим дуновением мирно цветущей сирени, пахнущей любовью и ещё чем-то. Этими безмятежно гуляющими, никуда не спешащими поутру людьми, не боящимися резкого порыва тревожных труб: «Воздушная атака!» – И надо стремглав бежать, хватать винтовку и искать укрытие. Литейный пока спит…

Специально встаю пораньше, до будильника. И брожу, брожу. Дышу, вдыхаю, – томно и шумно, – задрав к небу нос. Закрыв глаза. Вспоминая вдруг, что не держал во рту папиросы уже более получаса. Будто никогда не курил. Затяжка – выдох. В такие секунды в памяти всплывает армейская, по определению последняя, драгоценная щепотка табака перед боем. Впереди Невский.

*

В один прекрасный день хохотали до слёз у этого старинного дома, – с литыми чугунными изразцами, – над одним представителем человеческого рода. Надо ж догадаться-додуматься – беспардонно подойти и прилюдно обругать меня посреди улицы.

Где ты, говорит, подкулачник, узрел такие омерзения, какие понаписаны о нас в твоих книгах? Почему, говорит, ты держишь за скотов людей, строящих новое, невиданное доселе общество! Каково, а. Он сказал: «О нас», – бесспорно подтверждая то, о чём сам же и бранился. И ведь настырный оказался – преградил путь и давай отчитывать: «Моральный уровень, моральный уровень». Он бы выел нам с Корнеем Иванычем мозг, если б не одно чрезвычайное происшествие.

Представляете, в тот самый момент, когда злобный тип начал переходить на личности, прямо с неба смачно грохнулась в асфальт ощипанная курица, только-только, вероятно, подготовленная к варке. Мы опешили, сообща со стихийным рецензентом, – вскинув в недоумении кверху взор.

В ту же секунду окно четвёртого этажа распахнулось и вместе с истошным бабьим криком и несусветной площадной руганью оттуда высунулось опухшее растрёпанное мурло.

И ещё громче и истошнее завопило:

– Не трожь мою куру, враг!!! Моя кура, натюрлих!

Откуда-то из кухонных недр ему хором подвывали женские и детские голоса, орущие друг на друга во все глотки.

Время, конечно, ерошилось невоенное. Но недоваренную ничейную тушку прикарманить могли на раз. Поэтому мы подобрали её и отошли к чугунному парадному в ожидании счастливого владельца будущего диабетического бульона. Рецензент тоже молча сдвинулся с тротуара, озадаченно почёсывая затылок.

Не успели оглянуться, вмиг возник взвинченный хозяин трапезы и, ни рожна не пояснив, отчаянно выдернул из моих рук тулово бедного животного. Вырвал и, с непередаваемой словами гримасой плутовства… ловко запрыгнул в трамвай, заворачивающий на Симеоновский мост. Мы, все трое, разинули в оцепенении рты.

С открытыми ртами нас и обнаружило растрёпанное мурло, спустившееся наконец-то вниз за бульоном.

– Где кура, враг? – обоснованно вперился в меня дикий осоловелый взгляд.

– Послушайте, уважаемый, – скорбно начал Корней.

Но орда, быстро собравшаяся на шум, явно симпатизировала вопрошающему:

– Они отдали её сообщнику, – сообщила толпа.

– Он уволок её на трамвае за мост, – прогудела толпа.

– Хитро́ придумали, жульё.

– Натюрлих…

– Ворюги, мля.

Рецензент, на пару с Чуковским, отчаянно-безнадёжно разжёвывали народу случившееся. Владелец неудавшегося диетического обеда ни коим макаром не хотел вникать в тот факт, что остался сегодня без бульона. Готовый тут же заковать в кандалы и вести обвиняемых на расстрел. Да какой расстрел – на виселицу их! Вспомнилось уткинское: «Мы вскинем винты и шлёпнем тебя, рабоче-крестьянский граф!»

…Еле отдышавшись от постепенно рассосавшейся и отставшей за полквартала погони, неожиданно тепло попрощались со случайным свидетелем не совершённого нами преступления.

– Извините, товарищи литераторы, – смущённо произнёс он на прощание: – Всё вы правильно пишете. Всё верно. – И ушёл.

Тут и настиг нас с Корнеем неудержимый приступ гомерического смеха.

 *

…Папироса. Иду по Мойке.

Каждый предмет здесь говорит, рассказывает неспешно о приметах молодости. О великом времени надежд и прозрений, мечтах о скором – вот-вот! – счастье и всеобщем благоденствии. Стоило немного и незлобно покричать, обличить и озадачить непонятливых, не встряхнувшихся и не избавившихся от въевшегося под кожу клоповника безвозвратно исчезнувшего прошлого.

Но враждебное дыхание «вчера» никуда не делось. Оно здесь и сейчас. Огрызается на нас приближающейся бедой.

Как-то на родной «серапионовской» Мойке на нашу гулкую писательскую ватагу, только что вышедшую из поэтической студии, будто бы из ниоткуда набросился озверевший пьяный казак. Лихой маньяк в натуре. В фуражке набекрень, распахнутой шинели. По-медвежьи рыча, принялся гоняться за всеми, устрашающе нагло потрясая внушительной шашкой наголо́. Поднялся девчачий визг и испуганный галдёж прохожих, врассыпную разбегавшихся от дебошира.

Хорошо изучив в окопах данную породу людей, напрямки подошёл к бузотёру, жёстко преградив ему путь.

Литая сталь вихрем просвистела в микроне от лица. Затем, широко замахнувшись и не заметив во мне никакого испуга, казак, опешив, осёкся, услышав негромкий, но свирепый рык:

– Ты что творишь, сучара?! За девками погнался, с саблей? Так бери наган и пошли стреляться – вона, во двор, – с этими словами я уверенно сунул руку в карман, изображая полную готовность к бою.

Передышки хватило, чтобы сзади подбежала милиция и схватила оторопевшего буяна.

Подоспел не на шутку взбудораженный Веня Каверин и, часто моргая и заикаясь, что означало крайнюю степень возбуждения, спросил, глядя вослед милиционерам:

– Что ты ему с-сказал, М-м-миша?

– Вряд ли это будет интересно, брат, – ответил я, тут же окружённый наэлектризованным студенческим гвалтом.

Так или иначе остановили разбуянившегося маньяка – то уже истории неинтересно. И ежели в тот момент времени описанный случай несомненно мог всколыхнуть во мне приступ неподдельного литературного интереса, то сейчас, наизворот, мне искренне жаль сдуру распоясавшегося, перепившего и потрёпанного мужичка.

Знаете, в сущности, моё второе «я» плавает-бурлит в океане эмоций поблизости от типажа истово машущего шашкой драчуна, бывшего солдата, гвардейского офицера. Ведущего непрекращающийся бой с немчурой 1915-го, потом с белогвардейцами 19-го. И одновременно самим собой 30 – 40-х, – что ныне я в силах лишь посочувствовать тому несчастному бедолаге. Да и нескромному себе к тому же. Чего и вам желаю, дорогой читатель из счастливого далёкого завтра.

*

Поднимаясь в нашу писательскую надстройку по-над третьим этажом, из подъезда ощутил неприятное дуновение и терпкий запах горячего отопительного пара, пухлыми толчками выпрастывающего прелый дым-туман изо всех щелей моей незатейливой квартирёнки. «Бог мой – батарею прорвало!»

Вбежав в комнату, по-военному оценил обстановку: надо перекрыть трубу. Вентиля́ в подвале – в бойлерной. Так…

Быстро собрал с пола бесхозное, повыше от затопи с кипятком: сумку, книги, коробку скарба, пачку сахара. И рванул вниз. «Воздушная атака. Газы!» – подсовывала память обрывки снов.

Бойлерная, – о горе! – закрыта на замок. Причём на огромный, конюшенный, чёрт бы его побрал. Вчера ещё здесь не висел!! – всегда обращал внимание на подобную бытовую мелочь. И нелепое коммунальное чудо заключалось в том, что замок возник именно в минуту вселенского потопа. «Вот ведь…» – В сердцах и крепко ругнувшись, я пнул, прямо-таки запендюрил во всю силу треклятую дверь.

Дверь без скрипа спокойненько открылась. Петли еле держатся: «Вот ведь».

Ворвался внутрь и перекрыл все краны кряду, которые там нашёл. Взмыленный и заморённый, выбрался на волю. Без особой надежды позвонил в ЖЭК.

Когда постучали в дверь, было уже под вечер. Взглянул на часы – полвосьмого.

– Входите, – спросонья, хрипло сказал я, – не заперто. – «Проспал часа два», – сообразил. – Кто там?

– ЖЭК, – в комнату вошёл паренёк вполне себе приличного виду.

В ответ на мои не в меру расширившиеся глаза паренёк повторил:

– ЖЭК вызывали?

– Вы и по вечерам ходите? – спросил более себя, чем гостя.

Зажёг сигарету.

– Понимаете, нет, – засмущался вошедший, – дело в том…

– Да или нет, товарищ, – во мне проснулась-таки ирония. С перчиком.

Выдохнул дым.

– Понимаете, я б не пришёл. Точнее, пришёл бы, но не сейчас, не сегодня, точнее…

– У меня и стула-то сухого нет, – растерянно оглянулся, не зная, чего предложить товарищу присесть. Всё совершенно влажное.

Развёл руками.

– Не надо, товарищ писатель. Вы нашли вентиль? – спросил он, наконец, по делу.

– Естественно, – ответил, в недоумении стоя напротив слесаря: – Вы слесарь? – уточнил я.

Протянул ему пачку.

– Конечно, – неуверенно вымолвил парень, закуривая.

И достал толстую потрёпанную тетрадь:

 – Послушайте.

– Зачем? – я переставал что-либо понимать.

Пуская дым, мы стояли друг против друга.

– Понимаете, я и в ЖЭК устроился, чтобы прочесть это… Вам, – сказал он.

И тут же начал читать. Вслух.

Потом мы пили чай. Потом опять читали. Смеялись. Выходили на перекур. Возвращались. Читали. Перед рассветом я обнял его, заикающегося, довольного – на том и расстались, – где-то около шести. Будильник ещё молчал.

*

Вот и солнце. Закипело. В Чевенгуре, должно быть, спозаранку наступил коммунизм. Шучу, вы поняли. Закрываю свой дневник.

Ложиться спать нету смысла. Воробышком встрепенувшись ото сна, иду на Невский.

Согласитесь, господа-товарищи, утро – райское время для размышлений, выводов, обстоятельных воспоминаний. Питерский воздух пахнет необъятностью, необъяснимостью. Неизбежностью… И сиренью.

Даже про папиросы забываю. Будто не курил никогда. Редкие люди спешат на раннюю работу. Сдаётся мне, кто-то из них торопится в ЖЭК, – дабы поспеть на срочный тревожный вызов. А ежели всё-таки не успеет, можно будет до утра просидеть с радостным клиентом за творческим анализом собственных произведений: «Вот ведь».

Кстати, того странного слесаря в дальнейшем приняли в Союз писателей.