Констан Монталь и Николя Пуссен: добродетели на три-четыре

«Литературные жанры», монументальное произведение патриарха бельгийского символизма Констана Монталя, удивляет сразу: жанров шесть, а не классицистские эпос, лирика и драма, воспетые немецким идеализмом как праформы исторического опыта. Эпос со свитком, лирика с восковой дощечкой и драма с маской легко опознаются, и опознаются скорее по популярным рассказам об античности, сколько патетического исторического момента было в развертывании свитка, и как беглые мысли и минутные чувства можно было запечатлеть на легком воске, оживляемом вдохновением.

Эпическая поэзия закрыла глаза, вслед за Гомером, и просто ощущая ответственность момента, когда благодаря свитку может случиться что-то очень важное. Лирика, сурово глядящая вдаль, прямо вглубь души зрителя, и ловит на крючок своих изменчивых желаний те мысли, о которых мы бы не задумались сами. Нам приходится начать упорядочивать свои чувства, но тут же драма, изможденная страданием, перед дымящимся алтарем начинает вспоминать самые тяжелые события, и ей шепчет некий дух, что история никогда не придет к настоящему порядку. Но кто этот дух, и кто те две соседки эпоса за деревом -- одна с листами бумаги, другая с глобусом? Если дерево -- это сама история, скрывающая под своей листвой поколений многие страны и народы, то очевидно предположить у корней дерева публицистику, которая и ведет учет судеб поколений, тогда как с глобусом поодаль -- большой роман, в котором уже запросы и судьбы поколений сливаются в единый хрупкий шар совершенного выбора.

Во “Вдохновении эпического поэта” Пуссена путто венчает поэта сразу двумя венками, Аполлон и Слава сами в венках, и еще рядом путто держит венок в руке. Это явное продолжение Иконологии Чезаре Рипы, в которой “Любовь к доблести” (Amor di virtù) (с. 20 оригинального издания) в венке на голове держит еще два венка в правой руке, и один венок в левой руке. В пояснительном тексте отмечено, что четыре венка соответствуют четырем кардинальным добродетелям: Справедливости, Благоразумию, Мужеству и Умеренности, а круглая форма всегда свежего венка говорит о том, что эти качества всегда желанны. Но как тогда связаны добродетели? В правой руке обычно меч как атрибут справедливости; как атрибут мужества одновременно копье и ветка, умение решать дело и войной и миром; благоразумие держит зеркало в левой руке, а правой рукой только ласкает чутких змея и оленя, не атакуя будущее мечом в правой руке, но защищая свое понимание будущего щитом зеркала в левой руке; умеренность блюдет сосуды или вожжи обеими руками, озабоченная скорее тем, чтобы не утратить внимание. Итак, справедливость и мужество -- два венка в правой руке, благоразумие -- венок в левой руке, и умеренность -- венок на голове, как венчающий внимание и знание собственных повадок и побуждений человека.

Об этих темах Пуссен явно размышлял очень много, о чем свидетельствует его Воспитание Юпитера, где одна из мужественных воспитательниц держит за ноги козу, другая питает водой злаки (намек на Деметру как сестру Зевса, проглоченную Кроносом?), справедливо распределяя воду, причем у обеих напряжена правая рука, тогда как левой рукой действует собирательница меда, в ладонь, иначе говоря, пчелы всегда и были настоящим образом благоразумия, как собирания лучшего и самого сладостного знания. Тогда как умеренность мы не найдем ни в умении пчел, ни в умении цветов, ни в умении пастухов довольствоваться малым -- восхождение горы вверх скорее говорит о том, что предстоят совершенно неумеренные испытания, а не та выдержка, в которой мы можем разобраться в себе и в собственных мыслях. Тогда эпический поэт увенчан сразу как певец справедливости и певец мужества, и летающий путто решителен как порывиста воля десницы, ему так же готовится венок благоразумия, не сразу находящий его, ибо поэты слишком часто вспыльчивы, тогда как венок умеренности никогда поэту не достанется. Мы видим то же самое у бельгийского символиста: эпический поэт держит свиток в левой руке, при этом подперев подбородок правой. Эпическая поэзия слишком пресна и благоразумна для читателя, хотя только эпос, в виде заставить мечтать современного читателя. Поэтому и нужна справедливость романа и мужество публицистики: только тогда мы создадим тот эпос, который и будет интересно читать. Умеренность не достается опять же никому: разве что природе, этому всегда растущему дереву бытия, перед которым мы забываем о собственной неумеренности.