Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Логос и Пафос

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 93
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

    Для сравнения средств и методов риторического убеждения, мы рассмотрим две пьесы Шекспира, - вернее, два коротких отрывка из двух его разных пьес – «Генрих V» и «Зимняя сказка».  Для анализа из первой пьесы я выбрал знаменитый монолог короля Генриха V, из второй -  фрагмент разговора, в котором жена короля Леонта Гермиона уговаривает остаться собравшегося уехать гостя, короля Поликсена.

    В первой части статьи я напомню читателю содержание пьес и некоторые факты, связанные с ними. Кроме того, я приведу выбранные для анализа отрывки как в оригинале, так и переводе.  

   Во второй части статьи я произведу сравнительный анализ риторики и драматического эффекта отрывков. Перевод Шекспира, на мой взгляд, принципиально не возможен, - поэтому в тех случаях, когда нюансы текста оказываются важны, я буду воспроизводить фрагменты выбранных отрывков в собственном переводе. 

1. 

“Генрих V 

   Пьеса принадлежит к циклу исторических пьес Шекспира. В ней описывается поход воинственного (и очень набожного) короля Генриха V во Францию в 1415 году. Верхний уровень пьесы является беззастенчивой пропагандой, написанной для поднятия духа английского обывателя (и утверждения правоты притязаний английских королей на земли за границей) в контексте весьма неудачной (в то время) английской кампании в Ирландии.   

   Исторически, между тем, дело обстояло следующим образом. Поход Генриха V начался с высадки его войск в Нормандии, удачной осады и взятия крепости Харфлер, но затем дела у него пошли неважно, главным образом из-за разразившейся в войсках эпидемии дизентерии. Многие умерли. Еще на заболевшие дезертировали пачками – тогда армия была, в основном, наемная.  

   Тут выяснилось, что обозленный за Харфлер французский король собрал на решающий бой с Генрихом огромное войско, в котором была его лучшая знать. Узнав об этом, Генрих основную часть армии (около 9000 оставшихся у него солдат) быстренько повел в Кале, но уплыть не успел. По пути в Кале у местечка Азенкур (Agincourt) он встретил то самое французское войско. Сколько было в точности французов доподлинно не известно, но называются цифры до 150 тысяч. С уверенностью можно сказать, что французов было в разы больше, чем англичан.   

   Исторический Генрих, увидев такое соотношение сил, предложил вернуть французам Харфлер и выплатить французской короне компенсацию за нанесенные в ходе кампании убытки - в обмен на мир. То есть, Генрих фактически был готов (благородно) признать свое поражение. У Шекспира, однако, Генрих, с негодованием отвергает французское предложение о сдаче.  

    Отвергли предложение Генриха, однако, именно французы, уверенные в своей победе.  Но дальше случилось неожиданное: в битве при Азенкуре, которая последовала, Генрих победил. Секрет (помимо, безусловно, отчаянной отваги англичан) заключался в превосходстве английских лучников, которых Генрих очень удачно выставил на пригорке, и они, будучи много скорострельней французских арбалетчиков, осыпали неприятеля тучей стрел, перебили их передовую конницу, создав на поле неудобные условия для кавалерии, на которую полагались французы.    

  В литературе много писали о том, как Шекспир обошелся с цифрами погибших при Азенкуре: в пьесе говорится о 10,000 павших французах и 30 павших англичанах. В реальности французов погибло около 6000 человек, у англичан несколько сотен. 

   И, все равно, исторически это была блестящая победа.  

   Отрывок из пьесы, который мы берем для анализа – знаменитая речь, обращенная Генрихом к его войску накануне битвы при Азенкуре. Предстоящая битва рядовым бойцам Генриха представлялась безумием и самоубийством. Как Генрих убедил людей идти в бой без видимых шансов на победу, на верную гибель? Чем «перепрограммировал» их сознание?   

   Для удобства читателей ниже я целиком привожу этот монолог, считающийся в англоязычной культуре образцом речи вдохновенного и вдохновляющего лидера (сама речь, ссылки на нее и прямые цитаты не раз использовались впоследствии в английских и американских реальных военных кампаниях, - например, речь звучала перед высадкой войск англичан в Нормандии во Второй Мировой войне, перед отсылкой войск в Ирак, и пр.). Речь эту можно рассматривать и как образец умелой манипуляции, погружающей сознание слушающих ее людей в виртуальную «реальность» мифа о происходящем и о самих себе. Вот текст Шекспира в оригинале, затем в русском переводе Е. Бируковой. (оба перевода, впрочем, весьма неудачные):

WESTMORLAND. O that we now had here
But one ten thousand of those men in England
That do no work to-day!

KING. What's he that wishes so?
My cousin, Westmorland? No, my fair cousin;
If we are mark'd to die, we are
enow
To do our country loss; and if to live,
The fewer men, the greater share of honour.
God's will! I pray thee, wish not one man more.
By
Jove, I am not covetous for gold,
Nor care I who doth feed upon my cost;
It yearns me not if men my garments wear;
Such outward things dwell not in my desires.
But if it be a sin to covet honour,
I am the most offending soul alive.
No, faith, my
coz, wish not a man from England.
God's peace! I would not lose so great an honour
As one man more methinks would share from me
For the best hope I have. O, do not wish one more!
Rather proclaim it, Westmorland, through my host,
That he which hath no stomach to this fight,
Let him depart; his passport shall be made,
And crowns for convoy put into his purse;
We would not die in that man's company
That fears his fellowship to die with us.
This day is call'd the feast of
Crispian.
He that outlives this day, and comes safe home,
Will stand a tip-toe when this day is nam'd,
And rouse him at the name of Crispian.
He that shall see this day, and live old age,
Will yearly on the vigil feast his neighbours,
And say "To-morrow is Saint Crispian."
Then will he strip his sleeve and show his scars,
And say "These wounds I had on Crispin's day."
Old men forget; yet all shall be forgot,
But he'll remember, with advantages,
What feats he did that day. Then shall our names,
Familiar in his mouth as household words—
Harry the King,
Bedford and Exeter,
Warwick and Talbot, Salisbury and Gloucester
Be in their flowing cups freshly rememb'red.
This story shall the good man teach his son;
And Crispin Crispian shall ne'er go by,
From this day to the ending of the world,
But we in it shall be rememberèd-
We few, we happy few, we band of brothers;
For he to-day that sheds his blood with me
Shall be my brother; be he ne'er so vile,
This day shall gentle his condition;
And gentlemen in England now a-bed
Shall think themselves accurs'd they were not here,
And hold their manhoods cheap whiles any speaks
That fought with us upon Saint Crispin's day.
 

  УЭСТЕРМОРЛЕНД

    Если б нам 

    Хотя бы десять тысяч англичан 

    Из тех, что праздными теперь сидят 

    На родине!

 

   КОРОЛЬ ГЕНРИХ 

   Кто этого желает? 

   Кузен мой Уэстморленд? Ну нет, кузен: 

   Коль суждено погибнуть нам, - довольно 

   Потерь для родины; а будем живы, - 

   Чем меньше нас, тем больше будет славы. 

   Да будет воля божья! Не желай 

   И одного еще бойца нам в помощь. 

   Клянусь Юпитером, не алчен я! 

   Мне все равно: пусть на мой счет живут; 

   Не жаль мне: пусть мои одежды носят, 

   Вполне я равнодушен к внешним благам. 

   Но, если грех великий - жаждать славы, 

   Я самый грешный из людей на свете. 

   Нет, не желай, кузен, еще людей нам. 

   Клянусь создателем, я б не хотел 

   Делиться славой с лишним человеком. 

   Нет, не желай подмоги, Уэстморленд, 

   А лучше объяви войскам, что всякий,

   Кому охоты нет сражаться, может

   Уйти домой; получит он и пропуск 

   И на дорогу кроны в кошелек. 

   Я не хотел бы смерти рядом с тем,

   Кто умереть боится вместе с нами. 

   Сегодня день святого Криспиана; 

   Кто невредим домой вернется, тот 

   Воспрянет духом, станет выше ростом 

   При имени святого Криспиана. 

   Кто, битву пережив, увидит старость, 

   Тот каждый год и канун, собрав друзей. 

   Им скажет; "Завтра праздник Криспиана", 

   Рукав засучит и покажет шрамы: 

   "Я получил их в Криспианов день". 

   Хоть старики забывчивы, но этот 

   Не позабудет подвиги свои 

   В тот день; и будут наши имена 

   На языке его средь слов привычных: 

   Король наш Гарри, Бедфорд, Эксетер, 

   Граф Уорик, Толбот, Солсбери и Глостер 

   Под звон стаканов будут поминаться. 

   Старик о них расскажет повесть сыну, 

   И Криспианов день забыт не будет 

   Отныне до скончания веков; 

   С ним сохранится память и о нас - 

   О нас, о горсточке счастливцев, братьев. 

   Тот, кто сегодня кровь со мной прольет, 

   Мне станет братом: как бы ни был низок, 

   Его облагородит этот день; 

   И проклянут свою судьбу дворяне, 

   Что в этот день не с нами, а в кровати: 

   Язык прикусят, лишь заговорит 

   Соратник наш в бою в Криспинов день.     

 ______________________________________

«Зимняя сказка»

  «Зимняя сказка», одна из поздних пьес Шекспира, не чисто комедия, не чисто трагедия, - не являющаяся, на самом деле, ни тем, ни другим, но чем-то около-пост-модернистским, с довольно мрачными, к тому же, обертонами. Эту пьесу, и еще несколько других, искусствоведы часто зовут «поздними пьесами», не находя для них отдельного жанра.  

   В случае «Зимней сказки» мы ограничимся контекстом второй сцены первого акта. Речь идет о двух правителях, проведших детство вместе и с тех пор нежно любящих друг друга. Король Сицилии Леонт принимает у себя дорогого гостя, друг детства – короля Богемии, Поликсена. Но вот, спустя какое-то время Поликсен хочет ехать домой. Леонт страшно расстроен и желает удержать дорогого человека в гостях еще на пару недель. Он пытается убедить друга остаться, но у него это не получается – Поликсен твердо намерен ехать. Тогда Леонт просит свою жену, Гермиону, попробовать убедить Поликсена. И вот, Гермиона начинает свою игру. В результате речей Гермионы Поликсен остается (успех стоил Гермионе дорого, ее муж Леонт начал мучительно (и безосновательно) ревновать ее к Поликсену). 

Вот этот отрывок из второй сцены первого акта пьесы, где Гермиона уговаривает Поликсена остаться, - сначала в оригинале, затем в переводе П. Гнедича:   

POLIXENES 

Press me not, beseech you, so.
There is no tongue that moves, none, none i' the world,
So soon as yours could win me: so it should now,
Were there necessity in your request, although
'Twere needful I denied it. My affairs
Do even drag me homeward: which to hinder
Were in your love a whip to me; my stay
To you a charge and trouble: to save both,
Farewell, our brother.

 

LEONTES 

Tongue-tied, our queen?
speak you.

 

HERMIONE 

I had thought, sir, to have held my peace until
You have drawn oaths from him not to stay. You, sir,
Charge him too coldly. Tell him, you are sure
All in Bohemia's well; this satisfaction
The by-gone day proclaim'd: say this to him,
He's beat from his best ward.

 

LEONTES 

Well said, Hermione.

 

HERMIONE 

To tell, he longs to see his son, were strong:
But let him say so then, and let him go;
But let him swear so, and he shall not stay,
We'll thwack him hence with distaffs.
Yet of your royal presence I'll adventure
The borrow of a week. When at Bohemia
You take my lord, I'll give him my commission
To let him there a month behind the gest
Prefix'd for's parting: yet, good deed, Leontes,
I love thee not a jar o' the clock behind
What lady-she her lord. You'll stay?

 

POLIXENES 

No, madam.

 

HERMIONE

Nay, but you will?

 

POLIXENES 

I may not, verily.

 

HERMIONE 

Verily!
You put me off with limber vows; but I,
Though you would seek to unsphere the
stars with oaths,
Should yet say 'Sir, no going.' Verily,
You shall not go: a lady's 'Verily' 's
As potent as a lord's. Will you go yet?
Force me to keep you as a prisoner,
Not like a guest; so you shall pay your fees
When you depart, and save your thanks. How say you?
My prisoner? or my guest? by your dread 'Verily,'
One of them you shall be.

 

POLIXENES 

Your guest, then, madam:
To be your prisoner should import offending;
Which is for me less easy to commit
Than you to punish.

 

HERMIONE 

Not your gaoler, then,
But your kind hostess. Come, I'll question you
Of my lord's tricks and yours when you were boys:
You were pretty lordings then?

 

POLIXENES 

We were, fair queen,
Two lads that thought there was no more behind
But such a day to-morrow as to-day,
And to be boy eternal.

 

HERMIONE 

Was not my lord
The verier wag o' the two?

 

POLIXENES

We were as twinn'd lambs that did frisk i' the sun,
And bleat the one at the other: what we changed
Was innocence for innocence; we knew not
The doctrine of ill-doing, nor dream'd
That any did. Had we pursued that life,
And our weak spirits ne'er been higher rear'd
With stronger blood, we should have answer'd heaven
Boldly 'not guilty;' the imposition clear'd
Hereditary ours.

 

HERMIONE 

By this we gather
You have tripp'd since.

 

POLIXENES 

O my most sacred lady!
Temptations have since then been born to's; for
In those unfledged days was my wife a girl;
Your precious self had then not cross'd the eyes
Of my young play-fellow.

 

HERMIONE 

Grace to boot!
Of this make no conclusion, lest you say
Your queen and I are devils: yet go on;
The offences we have made you do we'll answer,
If you first sinn'd with us and that with us
You did continue fault and that you slipp'd not
With any but with us.

 

LEONTES 

Is he won yet?

 

HERMIONE 

He'll stay my lord.

 

*     *     *

 

      ПОЛИКСЕН
    Тщетны уговоры!
    Скорее всех ты можешь убедить
    Меня, и я остался б здесь, когда бы
    Была необходимость в том. Но дело
    Зовет меня домой. Гостеприимство
    Твое - бич для меня. Оставшись здесь,
    Я только принесу для вас заботы
    И хлопоты, - чтоб избежать их, брат мой,
    Уехать лучше.

    ЛЕОНТ
    Что же королева
    Молчит? Проси!

    ГЕРМИОНА
    Я думала молчать,
    Пока не даст он клятву, что уедет.
    Ты просишь слишком холодно. Скажи,
    Что вести из Богемии вчера
    Ты получил: там все спокойно. Этим
    Разрушатся все доводы его.

    ЛЕОНТ
    Чудесно, Гермиона!

    ГЕРМИОНА
    И добро бы
    Сказал он, что желает видеть сына,
    То был бы повод. Пусть он это скажет,
    И - скатертью дорога: мы его
    Погоним веретенами... Нет, вы
      Нам, государь, подарите неделю.
      Когда мой муж в Богемию поедет,
    Я разрешу ему там целый месяц
    Пожить сверх срока. А клянусь, Леонт,
    Люблю тебя не меньше, чем любая
    Из жен супруга любит. Остаетесь?

    ПОЛИКСЕН
    Нет, королева.

    ГЕРМИОНА
    Нет, вы остаетесь!

    ПОЛИКСЕН
    Клянусь, нельзя.

    ГЕРМИОНА
    Клянетесь?
    Как слабы ваши клятвы! Впрочем, если б
    Вы даже звезды вышибли из сфер
    Своими клятвами, - я повторяла б:
    "Клянусь, вы не уедете, король"!
    Ведь наши клятвы сильны, как и ваши.
    И все-таки вы едете? Хотите,
    Чтоб вас не гостем, пленником считали?
    Тогда платите нам за свой прокорм!
    Так что ж вы: пленник или гость? Клянусь,
    Одним из них вы быть должны.

    ПОЛИКСЕН
    Ваш гость!
    В плен, государыня, берут врагов,
    А легче вам пленить меня, чем мне
    Врагом быть вашим.

    ГЕРМИОНА
    Ну, тогда и я -
    Радушная хозяйка, не тюремщик.
    Сознайтесь, верно вы с Леонтом в детстве
    Большими были сорванцами?

    ПОЛИКСЕН
    Мы
    Росли без горя, без забот, царица,
    Не отличали завтра от сегодня
    И думали, что детство вечно.

    ГЕРМИОНА
    Кто
    Из вас резвее был?

    ПОЛИКСЕН
    Мы были словно
    Два близнеца-ягненка, что резвятся
    На солнечном припеке. Мы дышали
    Невинностью, не зная зла; не снились
    Нам даже злые люди; и когда бы
    Мы продолжали эту жизнь, не зная
    Страстей земных, могли бы смело небу
    Ответить: "Только первородный грех
    Один лежит на нас, - иных не знаем!".

    ГЕРМИОНА
    Зато впоследствии вам довелось
    Споткнуться?

    ПОЛИКСЕН
    Государыня! Что ж было
    Нам делать: ведь соблазн явился позже.
    Моя жена в те дни была ребенком,
    И мой товарищ игр еще не знал
    Прелестную свою подругу...

    ГЕРМИОНА
    Вот как!
    Так я и ваша королева - мы
    Два дьявола? Ну-с, дальше! Впрочем, если
    Мы привели вас первые к паденью
    И вы до нас ни с кем не согрешили, -
    Мы за такой соблазн должны ответить.

    ЛЕОНТ
    Сдается он?

    ГЕРМИОНА
    Да, государь, теперь
    Остался он.

 

   Оба, Гермиона, и Генрих, умело манипулируют слушателями, используя для этого средства риторики.  

   Но как технически построила свою манипуляцию Гермиона?  Какими средствами она создала в голове у Поликсена альтернативную «реальность», и как отличается ее метод создания драматического эффекта от метода короля Генриха V 

    С другой стороны, мы попытаемся понять: нет существует ли неких общих правил в том, как заставить человека поменять ту парадигму, в которой он осмысливает реальность, на нужную нам?  

Приступим к работе. 

____________________________________________________________________________

2.   

Риторическая и драматическая эффективность речи короля Генриха в «Генрихе V» (Акт 4, сцена 3) и сравнение ее с речью Гермионы в «Зимней сказке» (Акт 1, сцена 2). 

Прежде всего, рассмотрим сходства и различия между двумя выступлениями в смысле: а) их цели, б) их риторических методов и структуры, в) их драматического воздействия. Затем приступим к детальному анализу каждой речи, идентифицируя в каждой из них используемые стратегии и фигуры.   

ЦЕЛЬ. Каждая из речей представляется ключевой для своей пьесы – обе определяют архетипические сюжетные структуры (вмешательство царской воли меняет судьбу подданных; вмешательство женской воли меняет судьбу мужчин), обе речи рождаются из необходимости убедить слушателя/слушателей изменить его/их доминирующий взгляд на ситуацию, подчинить воле говорящего и заставить действовать в его повестке.  

МЕТОД. Мы видим между двумя речами значительные отличия в выборе методов достижения вышеупомянутых целей. Прежде всего, эта разница объяснима тем, что одна из говорящих - женщина, другой – мужчина, а кроме того (связанным и с гендером, в том числе) различным уровнем социального статуса говорящих. Речь Генриха – сгусток энергии, цельный монолог, там нет реакций, и они не нужны, это ошеломляющая, подминающая под себя всё и вся атака.   

   Гермиона же осуществляет свое влияние, используя сильные и слабые стороны собеседника, ее речь нуждается в реакциях Поликсена, она как бы в танце направляет Поликсена в нужную ей сторону. Это, скорее, секвенция «гипотеза-эксперимент-новая гипотеза», поиск трещины в обороне собеседника, а не силовой таран.   

   Мы видим и то, что метод, который использует в своей речи Генрих, взывает к силе людей и к их гордости; метод же Гермионы заключается, наоборот, в том, чтобы заставить Поликсена почувствовать себя слабым и неуверенным, убедить его в том, что ему нужно женское (материнское) наставление. Цели говорящих, между тем, как было сказано, весьма схожи.   

ДРАМАТИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ.Обе речи помогают развязать основной сюжетный узел, оказывают переломное воздействие на последующее развитие сценического действия. Если Генрих своей речью подменяет предчувствие поражения в слушателях предчувствием победы, которая случится при любом исходе битвы, то есть дает своим солдатам «крылья», - Гермиона не позволяет Поликсену покинуть Сицилию, играя на его детских воспоминаниях, на умело сконструированном ею в нем чувстве вины.  

   Обе пьесы резко изменяют свой ход после этих речей, ибо действующие лица, к кому эти речи обращены, становятся «обращенными в новую религию», безмерно влюбленными в произнесших эти речи «пророков» (Леонт тоже почувствует силу этого притяжения Поликсена к Гермионе после их диалога, его ревность будет обратной стороной любви). И Генрих, и Гермиона становятся для слушающих подобны богам.  

   Как стать для других богом?

   Начнем с речи Генриха. 

   Обратим, прежде всего, внимание на то, что речь эта очень органична описанному характеру короля: по виду она прямолинейная, целеустремленная, пропитанная мощной концентрацией воли.  

  Но вот, на самом деле, так ли уж она честна и прямолинейна эта речь? (Сам Генрих из пьесы, на более тонких ее уровнях, предстает фигурой очень неоднозначной). Речь эта содержит очень мало изысканных, высокопарных слов и выражений, но при этом Генрих предельно внимателен к выбору риторической стратегии. Структура речи может быть представлена следующим образом:  

            - Резкое осуждение опасного «вируса» отчаяния, который поразил Уорика ( в других редакциях он Уэстерморленд; Уорик-Уэстерморленд мечтает о подкреплении); 

            - Подмена целей. Цель не в том, чтобы превосходить противника числом, не в том, чтобы остаться в живых, не в том даже, чтобы выиграть сражение; цель – заслужить вечную славу («Коль смерть нас обрекла, довольно нас…»;If we are marked to die, we are enough…” – 4.3.20)  

            - Следом эта мысль развивается до почти мазохического желания умереть и заслужить славу («Молю тебя, и одного солдата на помощь мыслью не зови…»; “I pray thee wish not one man more – 4.3.23). Вряд ли Генрих, и правда, об этом молился, в его последующих повторениях мысли прослеживается, похоже, желание «зомбировать самого себя», - идея «чем нас меньше и чем нам хуже, тем нам будет лучше» звучит созвучно с евангелическим: «и последние станут первыми»; она так увлекает Генриха, что он повторяет эту мысль снова и снова – в 4.3.30 «Нет, истинно, кузен, не призывай из Англии и одного бойца»; “No, faith my coz, wish not a man from England”), потом опять в 4.3.33 «О, нет, и об одном не думай»; “O, do not wish one more”), и еще в 4.3.31-33, где принцип «чем нас меньше и чем нам хуже, тем лучше» провозглашается условием сохранения чести; и наконец, в 4.3.60, в знаменитой квалификации собравшихся («Нас, избранных счастливейшая горсть»; “We few, we happy few”). Эта фигура повтора в речи Генриха действует, как удары тарана.   

- Затем следует горячее заверение в том, что сам оратор равнодушен к земным материям, то есть, перифраз утверждения его высоких, близких к святости, качеств («Я златом не прельщаюсь»; “I am not covetous for gold”… - 4.3.24); 

- После этого Генрих предусмотрительно обрушивается на тех людей, кого потенциально он не сможет «обратить» в свою веру (это нечто заградительного отряда в риторике) – он дает им презрительное разрешение уйти, и унижает их еще более, предлагая дать им в дорогу денег, - то есть, он уравнивает их бесчестие с презренным «материальным» металлом. Это еще один способ предать предстоящей битве значение жертвенности, полной смысла, оставшихся ассоциировать с апостолами, а ушедших с Иудой. Ругать напрямую потенциальных дезертиров не следовало, требовалось создать атмосферу свободной воли, решение остаться должно быть «принято» каждым воином самим наедине с «совестью». Но, все-таки, Генрих  в одном месте не сдерживается и угрожает тем, кто решит уйти, - по крайней мере, позором и остракизмом (4.3.38: «В компании такой нам умирать противно б было»; (We would not die in that mans company” – здесь прямое поношение и издевательство, почти намек на исходящий от таких «материальных» людей неприятный запах); 

     - После Генрих как настоящий пророк предлагает слушателям видение неба (постоянное упоминания дня Св. Криспина, в который состоялась битва, созвучно этому – это фигура мольбы, deesis). Он описывает солдатам будущее, в которым они окажутся «выше», чем прочие смертные, в котором прочие будут говорить о них, как об апостолах. Описание блаженства занимает в речи много места - 4.3.40-59 – это крешендо монолога.  

- Затем следует уже явно евангелическое: «Ведь тот, кто кровь прольет со мной сегодня, мне братом станет» - “For he today that sheds his blood with me Shall be my brother” – 4.3.61-62 (это намек на христианское братство, аллюзия на причастие);  

   - И триумфальный финал, где описывается сияющая судьба простых солдат, которым будут завидовать все благородные люди Англии (“gentlemen in England” (4.3.64-67)). 

   Суммируем еще раз основные механизмы риторики в речи:  

  1. Страх и отчаяние солдат оказываются вывернуты наизнанку. Изменена их самоидентификация. Тот, кто хочет уйти, - в силу очевидно неблагоприятных обстоятельств, не сулящих ничего хорошего, - уже не разумный человек, надеющийся еще сделать что-то дельное из своей жизни, но гнусный Иуда, меркантильная гадина. Тот, кто остается – высшее существо, победившее смерть. Сама причина отчаяния – малое число войска в сравнении с противником – превращается в источник спасения; 

  2. Интимный характер речи. Генрих обращается к каждому солдату в отдельности, как к своему брату. В первой половине речи он несколько раз риторически обращается к Уорику, - звучит это так, будто солдаты случайно подслушивают его с ним разговор;

  3. Постоянно подчеркивая свои «небесные» качества в пику земным, Генрих создает своей персоной христологическую аллюзию

  4. «Заградительный отряд»: не обратившиеся будут изгнаны из «рая»

  5. Привлекательное видение «рая»; «братскому кругу» (“band of brothers” - 4.3.60) обещаны статус и почитание в «раю»   

   Все части речи поддерживают и усиливают друг друга – история «завораживает». Простота выбранных лингвистических средств добавляет евангелическому звучанию. «Правда» речи Генриха как бы и не требует изысканных выражений – «И внешний вид вещей не возбудит моих желаний»; “such outward things dwell not in my desires” (4.3.26). 

   Рассмотрим теперь речь Гермионы, и то, каким образом она достигает своих целей.  

   Структура ее речи следующая:   

  1. Формирование гипотезыВы, сэр, в атаке вашей слишком холодны. Ему скажите…»; (“You, Sir, charge him too coldly. Tell him…” – 1.2.29-30) Обратим внимание на то, что здесь, однако, как и в случае Генриха, речь принципиально идет об «атаке», о «завоевании» воли слушателя.

  2. Тестирование Поликсена на его слабости одновременно становится тонкой провокацией («У женщин правда не слабей мужской»; a ladysverily’’s as potent as lords – 1.2.51-52 – во фразе, типичный непереводимый шекспировский ребус смыслов – слово “verily” означает в староанглийском «истинно», «в самом деле», но одновременно звучит аллюзия на «верильность», которая в сочетании со словом “potent” переводит образ в область амбивалентной чувственности. Как мы видим, Гермиона, в отличие от Генриха, использует изысканный язык, полный к тому же, чувственных обертонов); Гермиона играет на своей женской слабости, но также опять «под водой» расслаивает смыслы, делает намеки на сексуальную игру со сменой ролей: «Заставьте меня силой вас удержать в плену»; Force me to keep me as your prisoner” – 1.2.53); она сканирует Поликсена на предмет обнаружения в нем уязвимого места и, наконец, находит его («Я вас спрошу о шалостях, что вы на пару с господином моим проделывали в детстве», (“Ill question you of my lords tricks and yours when you were boys” – 1.2.61-62)

  3. Когда Поликсен отвечает ностальгической тирадой и ослабляет свое внимание, она ловит его на неловком повороте («Вы, может, назовете еще меня и вашу королеву чертями» - “lest you say your queen and I are devils” – 1.2.84-83), она провоцирует в нем чувство вины, делает его слабым, рождает в нем желание оправдаться и самоутвердиться (эта игра внешне, действительно, весьма начинает напоминать флирт, так что Леонт заподозрил жену не совсем на пустом месте). «Он остается, Господин», - обращается к мужу с уверенностью Гермиона (“Hell stay, my Lord” - 1.2.88).   

    Гермиона по ходу разговора:  

- В начале договаривается с мужем о том, какие аргументы использовать для достижения цели; 

- Делает Поликсену первое предложение – обменяться царским семьям в будущем одинаково долгими визитами;  

- Затем разыгрывает карту «слабой женщины», мужчина не может не попасться на крючок заманчивого выбора, который, на самом деле, в глубине своей не выбор: «Так пленник? Или гость?» (“My prisoner? Or my guest?” (1.2.56) 

- Затем она нащупывает его «ахиллесову пяту» - это ностальгия Поликсена по детству. Он расслабляется, она подкидывает хворост в костер его воспоминаний: «Не был ли муж мой вас несноснее в забавах?»;Was not my lord the verier wag othtwo?”- 1.2.67-68;  

- Как только он ошибается, она бросается в брешь и начинает ее расширять. Она кормит в нем чувство вины: «Если с нами вы точно согрешили в первый раз, и с нами лишь грешили с тех самых пор…; “If you first sinned with us and that with us you did continue fault…” (1.2.86-87). 

  Если речь Генриха стремится опрокинуть доминирующие темы страха и депрессии в его солдатах атакой ясного альтернативного видения, то Гермиона расставляет ловушки, она «удит». И «громкий» метод загона животных к пропасти, и «тихий» метод силков, поплавков и ловушек – всё методы охоты. Генрих конструирует реальность, куда «загоняет» своих слушателей; Гермиона играет намеками, двусмысленностями, она запутывает жертву, так что на ошибается и попадает в плен. Если Генрих сознательно очищает свою речь, делая ее простоя и ясной: Гермиона постоянно делает речь дымчатой, ставит обманные зеркала.  

   Методы эти диктуют использование различных средств риторики.  

   Речь Гермионы полна метафор (“hes beat from his best ward” (1.2.33) – термин из фехтования); скрытых чувственных иннуэндо (упомянутое уже:“A ladysverily’’s as potent as a lords” (1.2.51-52), усилений (“Your queen and I are devils” - 1.2. 84); модальных восклицаний (“Grace to boot!” - 1.2.83), простых идиом. Речь эта пытается представить себя легкой, игривой и пустой, хотя тонко рассчитана на выявление реакций слушателя, нахождение его слабого «звена» и дальнейшую манипуляцию чувством. Исходя их этих задач, речь не имеет повторов, в отличие от речи Генриха. Гермионе нужен диалог, ведь речь ее в значительной степени опирается на фигуры логоса – антипофору, энтимему, контрариум, и прочие.   

   Речь Генриха - это подобие хирургической операции под общей анестезией пациента - хирургу не нужны непосредственные реакции больного. Речь короля переключается с одной аудитории на другую, - с разговора с Уориком на разговор с богом; на разговор с собой; на разговор с собой как с объединенным «Мы». Генрих использует повторения, чтобы лучше впечатать новую парадигму в головы аудитории (Св. Криспин). Он использует анафору (“we few, we happy few).  Генрих показывает будущее своей речью, а не описывает его ( "Потом он закатает рукава и все увидят шрамы";Then will he strip his sleeve and show his scars…” (4.3.47) - живое описание, экфразис). 

   Речь Генриха полагается в большей степени на риторические фигуры из области пафоса (воздействия на чувства), в то время, как речь Гермионы широко использует фигуры из области логоса (воздействия на разум). Если в первом случае слушатель попадает в поле гипнотического воздействия на свои эмоции, во втором его ведут к (чужой) цели игрой ума. Оба метода, между тем, служат цели убедить слушателя сделать то, что он до этого не хотел и не собирался делать. Интересно, однако, как в приведенных примерах область пафоса оформляется очень экономными языковыми средствами и кажется «логичной», в то время как сфера логоса обрастает изощренными тропами, и сбивает слушателя с толку. Оба несоответствия могут служить реперами умелой манипуляции.   

 


 

 

Комментарии

No post has been created yet.